Иокаста открывает двери и, почтительно поклонившись, входит в дом. Я следую ее примеру. В покосившемся дверном проеме появляется женщина. Да, это точная копия Саабы Карн из поселка сефардов. Это она — ее волосы, ее морщины, ее губы, ее лицо, ее руки. Полностью — она. Не отличить. Но без шестеренки во лбу.
— Прости, что мы пришли так рано, аль-синх, — говорит Иокаста. — Беда послала нас сюда.
— Я знаю эту женщину, — Зодчая смотрит на меня, но говорит как будто не со мной. — Данайя аль-Гаддот, сефард Стеклянных скал. Принявшая Исток. Дочь пламени и всякого сияния.
— Простите… — начинаю я.
— Он рассказал мне о тебе, дочка, — Лицо Саабы вдруг теплеет. — Рассказал, какие жертвы ты принесла. Я знала. Я ждала, что ты придешь.
— Кто — он?..
Из-за спины Саабы Карн выходит Малкольм.
Я вздрагиваю и прижимаю ладонь к лицу.
Он молча прислоняется к дверному косяку. Аль-синх отходит, чтобы дать нам рассмотреть друг друга. Иокаста тут же придвигает ей скамейку. А мы все смотрим друг другу в глаза. Смотрим, как люди, не надеявшиеся узнать друг друга среди живых. Я вспоминаю то прощание в расщелине. Готова поклясться, он думает о том же. Я смотрю на его руку, на забинтованную ладонь. Он молча подносит ее к губам, все еще не сводя с меня взгляда.
— Я жива.
— Я жив.
Я запрокидываю голову и улыбаюсь тому, что мы одновременно произнесли это друг другу. Малкольм хлопает себя по бедру. Я вижу, что у него на поясе — кожаная сумка, набитая чем-то тяжелым.
— Иди ко мне. Есть что показать.
И я иду к нему. Пара шагов, пара секунд. Я опускаю взгляд на сумку — и Мэл немедленно хватает меня за талию, прижимает к себе и утыкает лицо мне в плечо. Я и опомниться не успеваю, как мои руки обхватывают его шею. По щекам текут слезы. Сааба Карн и Иокаста лишь вздыхают.
— Зодчая дала мне все необходимое, — говорит Малкольм. — Именно она меня лечила. Она пришла из эшри.
— Тоже?
— Я пришла сама, узнав, как много здесь наших детей, — вклинивается Сааба из-за моей спины. Я отрываюсь от Малкольма и смотрю на нее. — Им нужен был наставник. И я старалась быть такой, как Стерегущий.
— Но та Сааба из Стеклянных скал… — с опаской начинаю я.
— Я слышала о ней, — перебивает Зодчая. — Они с ее покойным мужем не были среди сефардов с детства. Ты этого не знала, дочка, ты не могла этого знать… — Она щелкает пальцами. Ее лицо становится суровым. — Тебя не настораживала благодетель этой женщины? Она чужая. Она подставная. Она пришла, чтоб принести беду.
— Тогда зачем ее убили? — спрашивает Мэл.
Аль-синх проходится по хижине. Иокаста смотрит на нее с дочерней нежностью. Я вспоминаю свою мать.
— Она была служанкой хедоров, — Ее голос крепнет. — Шпионкой и актрисой. Таких, как она, называют Трехликими. Все потому, что за жизнь им выпадает только три задания, три роли. Затем их убивают. Или они кончают жизнь самоубийством. Такова уж воля Госпожи.
— Кто такая Госпожа? — Я выступаю наперед. — Я уже слышала о ней.
— Седая Госпожа — начальница Трехликих, — Сааба берет заботливо поднесенную Иокастой кружку с водой. — Никто не знает, как ее зовут. Она лишь управляет ими, а сама — в тени. И ходят слухи, — Она криво усмехается, — будто Госпожа бессмертна. Но это, разумеется, не так. Никто просто не может знать, когда они сменяют друг друга. Никто и никогда не видел их. Они — как устрашение. Угроза.
Я тут же вспоминаю Аделара. «Сарцина Росс», — сказал он так, как будто знал наверняка. Но вряд ли это возможно, ведь Сарцина Росс мертва. Может быть, он блефовал. Он провоцировал меня Малкольма. А Малкольм сжимает сумку с лекарствами так крепко, будто это самое ценное сокровище на всей земле.
— Ваш Стерегущий будет жить, — говорит Зодчая, проследив за его движениями. — Вы оба — отчаянные сердца. Никто бы так не поступил ради него.
— Серьезно? — Мэл приподнимает бровь.
— Возможно, только один человек, — снова улыбается Сааба. — Я и не вспомню, как же его звали. Я никогда его не видела. Я только слышала, как Стерегущий говорил о нем. Не называл его по имени. И говорил нам иногда: «Мой брат»…
— И… что же говорил? — спокойным голосом спрашивает Малкольм.
— О, он любил его, — Аль-синх опять садится. Иокаста обнимает ее сзади. — Они были друг другу не родные. Но любые братья позавидовали б той любви. И Аделар стоял за него до конца. Он говорил, что они смогут выстроить для нас что-то новое и бесценное. Что мы освободимся и что будем жить по-новому. Мы улыбались, слушая его.
— И ты не помнишь, как его зовут? — удивляется Иокаста.
— Не помню, дочь моя, — со вздохом признается Зодчая. — Так уж сложилось здесь, на этой горькой и седой земле. Никто не помнит тех, кто что-то строил. Чтоб помнили, необходимо это сжечь.
— А что потом? С тем человеком? — спрашиваю я.
— Однажды он ушел и не вернулся, — отвечает она. — Просто исчез, как будто его не было. Наверное, он умер. Но его факел… продолжал гореть.
Мэл закрывает глаза. Я вижу, как дрожат его ресницы. Наверное, он думает — признаться или нет. Я сжимаю его руку. Нет, нельзя. Нельзя об этом говорить. Еще не время и не место.
И вместе с тем приходит новая догадка.
