Утро в подземельях непривычно прохладное. Не могу закутаться в одеяло настолько, чтобы мне наконец стало тепло. Холод как будто зарождается внутри меня, и это так непривычно для той, кто привык носить внутри огонь Истока. Я лежу одна: Мэл отправился за завтраком. Поднимаю руку и, прищурившись, смотрю на свое колечко. Когда мы вернем Вика, я обязательно позабочусь о том, чтобы светлый след на пальце Малкольма перекрылся новым кольцом. Все получается так правильно и хорошо, что аж непривычно. Я обрела супруга, Вик обретет отца, а Мэл — сына. И мы будем здесь, среди народа эшри, будем заботиться об их процветании и безопасности, а неразлучные Стерегущие наконец смогут трудиться плечом к плечу. Но для этого я должна сделать кое-что еще.
Я сказала об этом Малкольму. Похоже, он сразу догадался, к чему я веду — просто потому, что на моем месте он поступил бы точно так же. Но я понимаю, как тяжело ему меня отпустить. Если бы не свадьба, все было бы немного легче… что ж, значит, так было надо. Теперь у меня есть еще одна причина вернуться живой и с Виком — вернуться домой, сюда, к мужу и его народу. Холод на секунду отступает, уступая место привычному теплу. И как я раньше этого не понимала? Мы все принадлежим друг другу. Мы — чьи-то братья или сестры, чьи-то спутники, чьи-то возлюбленные, чьи-то родственные души. На самом деле переплетены
Пусть же она удержит хоть кого-нибудь из нас от нового падения…
Дверь открывается, и заходит Мэл с металлической тарелкой. Я потягиваюсь, перекатываюсь на край кровати и ложусь на живот, подперев голову ладонями. Я не могу налюбоваться им. На его тарелке — несколько лепешек, чаша с медом и горсть арахиса. Я прищуриваюсь, вдыхая запах свежей выпечки.
— Ты так долго… — говорю тихонько.
— Хочешь побыть со мной подольше перед уходом? — Он все понимает: смотрит пристально и чуть исподлобья. — Я на всю жизнь с тобой, а ты так беспокоишься о нескольких минутах.
— Мне тоже нелегко, — говорю я, садясь и принимая из его рук лепешку с медом. — Я просто знаю, что так будет правильно. И мне не страшно, знаешь? Мне совсем не страшно…
— Как тогда, в ущельях Гончих?
— Нет, наоборот, — Я улыбаюсь. — Тогда как раз и было страшно. Не-из-вест-но. А сейчас я все понимаю. Я знаю, кто я и где я должна быть. Теперь осталось просто сделать это.
— Ты повзрослела… — Мэл склоняет голову набок. — Ты не такая, какой была, когда спасла меня. Ты сильная… и стойкая. И очень, очень смелая.
— Эти дороги сделают таким кого угодно, — возражаю я. — Твоя дорога заканчивается здесь. Моя — чуть дальше.
Он молча гладит меня по руке, поправляет короткий сползший рукав. Какое-то время мы молча завтракаем. В такие моменты больше всего хочется что-нибудь сказать — сказать красивое и важное, такое, чтоб запомнилось, но ничего не приходит на ум. Я снова думаю, что дорога все упростит. И если что-то должно быть сказано — оно будет сказано, если чему-то полагается свершиться — оно свершится. Я спокойна, я слишком спокойна для человека, сделавшего этот выбор. Я была спокойна вчера, когда человеческий фактор взял свое в моем сознании, и я спокойна сейчас. Я не хочу отступать от своего пути. Впервые выбор дался мне вот так легко.
— Аделар не придет прощаться, — говорит наконец Малкольм, нарушая молчание. — Не сможет. У него сильно разболелась нога. Я заходил к нему, сказал, чтобы лежал и не вставал пока. Он под присмотром Зодчей.
— И твоим, — напоминаю я, улыбаясь. — Конечно же, он ведь не может вечно строить из себя непобедимого, пусть лучше отлежится и подлечит ногу… И скажи ему, чтоб постарался избавиться от костылей до моего возвращения. Без них ему гораздо лучше.
— Да он и сам об этом знает, — Мэл улыбается в ответ. — Но должен же хоть кто-то о нем беспокоиться.
Он говорит это так серьезно, что мне становится не по себе. А ведь он прав. Стерегущий одинок, как никто из нас. Советник предал его, а ни жены, ни возлюбленной у него нет. Теперь к нему вернулся Мэл, но до этого Аделар слишком долго был один. И я не знаю, что творилось у него в душе.
— Хоть кто-нибудь… — эхом отзываюсь я. — Мне жаль его. На самом деле. Он всегда один. Скажи, так было с самого начала?
— Всегда, — отвечает Малкольм. — Сколько я знал его — не было рядом с ним ни одной женщины, а братьев и сестер у него нет. У Стерегущих песчаные дюны не принято иметь двоих или больше… Наверно, это у него в крови. Он одинок. Ему не привыкать.
— Сколько ему лет? — вдруг спрашиваю я.
— Да он на два года меня старше, — отмахивается Мэл, грустно усмехаясь. — А так ведь и не скажешь, правда?
— На два года? Я думала, ему лет сорок пять как минимум… — удивляюсь я. — Да уж, выглядит он старше.
— Стерегущие из эшри всегда быстро угасают, — говорит Мэл. — Вернее… угаса
— И ты это уже доказал… — Я снова улыбаюсь. — Видишь, любимый? Все правильно. Я верю в это. Я не сомневаюсь. А ты?
