– Кто из них? От проклятых я отобьюсь.
Каен упрямился какое-то время, но быстро сдался, за что Морен был ему благодарен. На него и так смотрели косо, не хватало ещё создавать проблемы другим. И впредь все последующие ночи, едва караван вставал на привал, он забирал лошадь и свои пожитки и уходил подальше от дыма. Лишь Куцик составлял ему компанию, если успевал вернуться с охоты.
Дни пути почти не отличались друг от друга, лишь сменялись виды. Уже на второй день травяная зелень начала редеть, и чем дальше они заходили в степь, тем золочёней казались ростки под ногами и тем ниже припадали они к земле, не в силах подняться выше. А вскоре и они стали лишь редкими островками среди сухой, потрескавшейся, словно выжженной земли. Дождей не было вот уже несколько недель, земля жаждала влаги, и копыта поднимали в воздух пыль.
Солнце не палило до жара, но дышать всё равно стало тяжелее. Даль обманывала глаз и словно размывала очертания и краски, но ни конца ни края не было у этой степи. Вокруг не удавалось разглядеть ничего, кроме всё той же травы да редких изогнутых деревьев. Одинокие, приземистые, кривые и колючие, они клонились к земле, словно желали пустить корни из своих ветвей, и издали казались чёрными, как обгоревшие головешки. А когда солнце поднималось выше, мир и вовсе утопал в мареве.
Иногда путь их пролегал через низкие каменистые горы, на вершины которых легко было взобраться верхом, и тогда смотрящие за караваном тэнгрийцы подходили совсем близко и, словно коршуны, наблюдали с возвышений. Иногда они проезжали мимо россыпи озёр, чьи глубокие тёмные воды чешуйчатой рябью искрились на солнце под порывами ветра. Иногда же простор занимал пушистый ковыль, стелющийся бархатистым молочным ковром. Порой в бескрайней дали, насколько хватало глаз, не было ничего, кроме щекочущей лошадиные бока высокой травы, а порой её разбавляли кроваво-алые поля диких маков или золотые брызги тюльпанов да горицветов. И всё же Морен дивился тому, насколько блёклой, словно выгоревшей, казалась трава в Каменной степи. Покуда Радея искрилась сочной зеленью полей и лесов, а люди её поклонялись солнцу, именно степь вобрала и впитала в себя все оттенки разлившегося по земле светила.
Днём проклятые не нападали и даже не показывались, но в ночи Морен частенько видел огоньки красных глаз, с ненавистью и голодом глядящие на них из-за дымной пелены. Иногда он слышал вой, рычание или голоса, молящие, зовущие к себе. В такие ночи Морен сидел не смыкая глаз и прислушивался к ночным шорохам. К темени караульные всегда возвращались к каравану. Они сменяли друг друга на посту, словно вовсе не спускаясь с сёдел, и ни на миг не оставляли людей без присмотра. И ни разу проклятые не подошли слишком близко – дурных, желающих навредить себе, на их обоюдное счастье, не нашлось.
С рассветом девятого дня караванщик пообещал, что к ночи они прибудут в город и заночуют там. Уставшие странники приободрились и в путь пустились будто со свежими силами. Летнее солнце светило, но не палило, и ветер приятно холодил кожу, даря прохладу. Но когда перевалило за полдень, к каравану во весь опор, поднимая заметный издали столп пыли, прискакал один из караульных.
Заприметив его, караванщик дал команду остановить обоз и дождаться вестника. Конь под тем хрипел, бока взмылились, он рвался с места, и лишь силой всадник удерживал его. Остановив коня перед караванщиком, тэнгриец бросил тому в лицо: «Олгой-хорхой!» и снова пустился вскачь. Среди радейцев пошёл тихий ропот, словно шелест сухой листвы, поднятой ветром. Несложно было догадаться – караульный заметил проклятого и предупредил остальных. Караванщик развернул коня к торговцам и отдал приказы зычным криком, разнёсшимся над степью:
– Собраться! Кучно! Коней пустить галопом, как прикажу! Можете привязать себя, если боитесь, что в седле не удержитесь, но быстро!
Торговцы, кто ехал подле телег и в них, начали проверять, крепко ли натянуты и держат ли груз верёвки. Морен видел, как побелел Каен, Куцик на его плече повторил криком: «Олгой-хорхой!», и Каен побелел пуще прежнего. Морен же вглядывался в ту часть степи, откуда прискакал караульный, но, не увидав ничего глазами, ощутил лишь скребущую изнутри тревогу. Потянулся было к мечу, но заметивший то Елисей запалённо шепнул ему:
– Не стоит! Слушайте их и делайте, что велят.
И Морен послушался, убирая руку от меча.
Кони занервничали, заражаясь беспокойством от всадников, но караванщик, хоть и спешил, подгонял и кричал, чтоб не мешкали, не давал команду срывать лошадей, пока не удостоверился, что все готовы к скачке, благо много времени то не заняло. Лишь один торгаш, рыжий, веснушчатый и лопоухий, всё никак не мог закончить возню. В итоге караванщик не выдержал, подскочил к нему, ударил по рукам хлыстом и гаркнул:
– Что важней? Жизнь или товар? Выбирай!
Торговец сглотнул, промямлил, заикаясь: «Жизнь важней», и караванщик кивнул, удовлетворённый. Погнал коня обратно во главу цепи, окинул всех взглядом и дал приказ:
– Трогаемся! Не замедляться, пока не скажу!
