И в тот же миг все сорвали лошадей галопом. Сухая земля задрожала под копытами. В воздух поднялась пыль, но ветер, терзающий одежды, гнал её прочь, шлейфом растянув за всадниками. Морен думал, они лишь хотят оторваться, уйти подальше от проклятого, но вскоре к ним подобрались остальные караульные, скачущие теперь бок о бок с повозками, а караванщик всё не давал сбавить ход.
«Сколько он намерен гнать? – гадал Морен. – Это невозможно, лошади столько не вытерпят».
Но даже те из них, что тянули подводы, не выглядели уставшими или взмыленными, а вот кобыла Морена вскоре начала хрипеть, и у губ её собралась пена. Дурной знак – он понимал, что стоит замедлиться, иначе она просто не выдержит, но не успел натянуть поводья, как раздался истошный крик:
– Олгой-хорхой!
Земля вновь задрожала, теперь куда сильнее и ощутимее. Морен обернулся через плечо и увидел, как она вздымается рыхлыми холмами, будто за ними гонится что-то сокрытое внутри. Нечто быстрое и огромное, не меньше телеги вширь. Очередной холм осыпался на глазах, и олгой-хорхой выбрался на поверхность, явив себя людям.
Гигантский червь одним только обхватом превосходил крупного быка. Длину его и вовсе невозможно было измерить – бо́льшая часть тела олгой-хорхоя осталась под землёй. Но та, что показалась, возвышалась над ними, как вековое древо. Гладкий, скользкий, покрытый лиловой кожей, которая время от времени натягивалась по бокам, словно конечности у него были, но они теснились под оболочкой, будучи не в силах разорвать её. Да и пузо его то и дело распирало, оно бугрилось, будто что-то внутри рвалось наружу. Глаз, ушей или ноздрей отыскать на нём не удалось, зато всю голову занимала округлая пасть с несколькими рядами-кольцами острых, как иглы, зубов. Подняв над ними отвратительное тело и накрыв всадников тенью, олгой-хорхой раскрыл рот, и из того брызнула вязкая слюна. И там, где она коснулась травы, растения скукожились, потемнели и увяли, будто преданные огню.
Морен, никогда прежде даже не слышавший о таких монстрах, широко распахнул глаза, не в силах поверить им. А лошади словно обезумели, зашлись истеричным ржанием и без какого-либо кнута рванули во весь опор, подгоняемые страхом.
Олгой-хорхой рухнул на землю, зарылся в неё по брюхо и пополз за ними, размётывая во все стороны комья и камни. Мерзкие конечности, находившиеся будто бы под кожей, помогали ему перемещаться скоро, но, на счастье людей, кони скакали быстрее. И всё равно перепуганные всадники хлестали их по бокам и крупу, призывая гнать пуще.
Вскоре на горизонте показалась тёмная полоса, которая ширилась и уходила ввысь по мере того, как они приближались к ней. Ещё немного, и очертания её заострились, обрели чёткость, и стало ясно, что впереди городская стена. Построенная из белого известняка, она сливалась с облаками, пока оставалась вдали. Но вскоре удалось разглядеть и деревянные ворота, и бойницы, и зубцы, и даже котлы-жаровни у арочных ворот. Воздух над этими гигантскими жаровнями, в которых легко мог лечь и вытянуться человек, был раскалён, и уже знакомый белёсый дым стелился на их пути. Значит, им нужно добраться лишь до него, войти в завесу, и олгой-хорхой оставит в покое. Но оставит ли?
«У него нет ни глаз, ни носа – одна надежда, что дым обожжёт его кожу. Точно ли он управится с такой тварью? Я даже не уверен, что это проклятый», – мысли в голове Морена бились перепуганными птицами, сменяя одна другую. Куцик, ещё в самом начале скачки сорвавшийся в полёт, поравнялся с ним, завис над головой, словно охранял. До ворот оставалось совсем немного, Морен уже мог разглядеть шесты, вкопанные в землю вдоль городских стен, с привязанными к ним чучелами, когда с ужасом понял, что его кобыла начинает отставать.
Пена с её тела и губ летела хлопьями, из лёгких всё чаще вырывался хрип, ноги дрожали от напряжения. Перепуганная до смерти, она неслась на пределе сил, но этого было недостаточно. Морен не ощущал, чтобы она сбавила ход, но видел, как медленно и неотвратимо караван уходит вперёд, а расстояние меж ними увеличивается. Скоро он уже начал глотать пыль от их копыт, а грохот, что издавал олгой-хорхой за спиной, усиливался.
– Ну же, давай! Мы совсем близко, – молил и подгонял кобылу Морен, хлещущий её по бокам.
Лишь пару раз в жизни он позволил себе взяться за кнут. Как бы ни было ему жаль измученное животное, ни своей, ни её гибели он не желал, а остановиться означало погибнуть. Куцик летел совсем рядом и будто подгонял ястребиным криком, но на деле лишь рвал и без того натянутые нервы. За шумом ветра в ушах, стуком копыт, рёвом монстра позади и бешеным биением сердца Морен едва слышал свои мысли. Караван ушёл далеко вперёд, а олгой-хорхой нагонял и уже едва не кусал за пятки. Иногда Морену казалось, что кобыла его запинается, припадает на заднюю ногу, и каждый такой раз у него замирало сердце, что монстр нагнал их и готов заглотить.
