Конечно, все держались настороженно в общении друг с другом, постигая архиважность и спасительность молчания. Практика подтекста, «двойного смысла», к которой широко прибегали большевики в 1917 г., получила распространение во всех социальных группах в послевоенные годы. К тому времени от прежней России мало что осталось. Разве что сохранились «некрасовские» деревни, немногие не взорванные церкви, имевшие весьма жалкий вид: еще остались редкие особняки аристократии, богатого купечества, давно превращенные в административные здания, или в коммунальные квартиры. Царские дворцы в окрестностях бывшей столицы империи были сильно повреждены отгремевшей войной, а Зимний дворец превратился в музей. Еще имелись в наличие русские пейзажи, не изуродованные индустриализацией. Само слово «родина» неизменно ассоциировалось у советских людей с кумачовыми стягами и транспарантами, с комсомольскими и партийными билетами, с красными звездами, со скрещенными серпом и молотом, с многочисленными памятниками и бюстами Ленину и Сталину, с почетными грамотами, орденами и медалями, полученными за трудовые и ратные подвиги. Это была родина священных знаков и символов псевдоцеркви. Сама Красная площадь в центре столицы, преображенная в некрополь и одновременно в место для проведения праздничных манифестаций, являлась своеобразным капищем.
Центростремительные силы тоталитарного государства неуклонно возвышали Москву в качестве «пупа» нового мира. Все властные полномочия были сконцентрированы в руках аватары-правителя. Где бы властитель не находился — в кремле, на подмосковной даже или на берегу озера Рица — «коготь горного орла» легко дотягивался до самых отдаленных окраин страны благодаря развитию коммуникационных систем. Предметом постоянного беспокойства властей и бдения силовиков являлась «западная сторона». Первый рубеж такого беспокойства составляли прибалтийские республики, а также окраинные области Белоруссии и Украины, где упрямые националисты по-прежнему пытались отстоять свой суверенитет. Второй рубеж треволнений представляли страны т. н. «народной демократии», которые были освобождены от фашистского ига советскими армиями. Население этих стран довольно неоднозначно относилось к затянувшемуся присутствию войск «освободителей» и весьма болезненно реагировало на действия местных «компетентных органов», руководимых из Москвы. Но особенно раздражали и гневили Сталина и его ближайшее окружение страны «загнившего капитализма», которые, забыв все свои прежние взаимные распри, складывались во внушительные военные союзы или тяготели к экономическим альянсам. Этот самый дальний рубеж таил в себе наибольшую угрозу для дальнейшего существования советского государства. Все три рубежа тайными путями и связями сообщались друг с другом, усиливая стужу «холодной войны». С «западной стороны» большинство людей взирало на Москву, как на цитадель злой силы.
А вот для подавляющей части советских провинциалов Москва являлась предметом пылких мечтаний, и сами столичные жители бесконечно гордились тем, что кожей ощущали биение сердца огромной страны, пребывая подле всемогущих властителей. Особенно рьяно стремились попасть в Москву статусные провинциалы. Для этого они трудились, не жалея себя, на предприятиях, в учреждениях, в университетах, в городских и областных партийных организациях, в театрах, в редакциях газет, добросовестно несли воинскую службу в гарнизонах и зорко стерегли неприкосновенность протяженных границ. Все эти люди спали и видели, что когда-то их рвение будет оценено и наступит такой расчудесный, изумительный день, когда их «возьмут в Москву». В царской России так обычно говорили об удачном замужестве девицы: мол, взяли в богатый дом. В СССР, в роли «выгодного жениха», выступало государство, а в качестве робкой «барышни» — провинциал-выдвиженец, не замечающий того, что приобретает женственную психологию, присущую жительницам гарема.
Население послевоенной Москвы стремительно росло. Однако в столице практически не осталось старинных семей, хранящих память об эпохах, уходящих в далекое прошлое. Город с восьмивековой историей был заселен людьми, убежденными в том, что подлинная история страны началась только в 1917 г., а до этого царило сплошное недоразумение. Абсолютное большинство москвичей родилось совсем в других местах и «мистечках», т. е. являлись приезжими людьми, прошедшими сложную систему отбора, пережившими чистки, эвакуации и прочие передряги. Это были люди привычные к нервотрепкам, «перегибам» и готовые приспособиться к любым капризам судьбы.
