Это был где-то пятидесятый день войны. В убежище войны было почти не слышно, только всё больше становилось принесённых сверху раненных. Значит, наши держатся. Марина даже почти не боялась. На её коротком веку это уже четвертая война. Но именно в этот день, она поняла, что эта война непохожа на те. Она так и не вспомнила потом, кто ей сказал, что за ней приехала мать.
Она не узнала матери. Не узнала в этой почти седой, до смерти измотанной женщине- генерале с чёрным от усталости лицом и красными от недосыпания глазами. Она узнала только когда та неожиданно окликнула её голосом матери. Марине сразу стало жутко. Она слишком хорошо знала, насколько сильна мать. М. С, железной зовут не друзья, так зовут те, кто смертельно ненавидит. Марина была почти уверена в отсутствии у М. С. каких-либо чувств. И вдруг такое…
Почему-то сразу вспомнился любимый рельеф Софи. Та самая умирающая львица, которой уже почти три тысячи лет. Яростный оскал. Крепко стоящие на земле передние лапы. Сильные когти на них. И невозможность пустить в дело ещё крепкие клыки. Потому что перебит хребет, пронзили тело стрелы. Она умирает. Это конец, но львица не верит, и не поверит никогда, покуда останется хоть капля жизни. Ибо она сильна, очень сильна. Но на силу нашлась большая сила. И нечего ей противопоставить.
А наверху горело всё.
И Марина не узнавала города. Столицы не было. Вокруг просто сюрреалистическая картина, писавшаяся кровью, огнем и свинцом. Время суток отсутствует. Дымы, кругом дымы. Сквозь них то здесь, то там что-то просвечивает. Не солнце, ибо в нескольких местах там где должно быть небо, видны багровые пятна. Засыпанные битым стеклом улицы. До неузнаваемости преображенные силуэты знакомых зданий. Носящиеся по улицам военные, пожарные и санитарные машины. Назло всему возвышающиеся башни ПВО. Даже с низу огромными кажутся задравшие стволы зенитки. Слышен их грохот. Размеренно бьют. Словно часы. Без перерыва который уже день.
И пожары. Горит везде. Горит всё. Но в этом огне, в этой стихии ещё наличествует какой-то, противоречивший ему, порядок. Марина помнила, как было тогда страшно. Но она помнила и другое- то ли разбомбленный, то ли взорванный мост. Другой, рядом с ним, которого не видно, он под водой, он колышется, машины идут по оси в воде.
На аэродроме не было врагов. Но застланный дымом, освещенный огнем пожаров, он выглядел словно во время первого путча. Первого боя, первых смертей, увиденных Мариной.
У края поля- несколько покореженных самолетов. То ли старье, валяющееся тут с довоенных времен, то ли что-то тяжело поврежденное в боях. Проехали слишком быстро. Рассмотреть не успела. Но помнит, что опять подумала о Софи. Уже зная, что её больше нет…
Потом перелет куда-то. Летели довольно долго. Марина видела, как Мама почти всё время говорила с кем-то по рации. Цифры, какие-то непонятные ей фразы — и отборнейшая площадная ругань. Усталая ругань. От безысходности, и невозможности что-либо сделать.
А ведь это было ещё далеко не концом…
Потом она слишком много видела мертвецов. Смертей. Как люди горели заживо. Как их рвало на куски. Как в госпиталь притаскивали такие обрубки, от которых было оторвано слишком мало, что бы умереть на месте, но всё-таки достаточно много, чтобы уже быть не человеком, а комком боли, страданий, крика… и дерьма.
Тот бой был потом. Дошедший до рукопашной. Человек, казавшийся очень добрым, перерезал горло. Вбежавший бандит не увидел Марину. Она, наверное, успела бы застрелить его. Но тот офицер бросился сзади. Сверкнул нож. И уже фактически мёртвое тело повалилось к ногам Марины. А офицер содрал с мертвеца автомат и сумку с обоймами и убежал.
Он был убит в этом бою. Как и почти все.
Самое жуткое её воспоминание. То самое, от которого она чаще всего просыпалась в холодном поту. Когда убитый бандит встал сначала на четвереньки, а потом во весь рост. Увидел Марину. И зверино ощерившись, пошёл на неё.
У неё как раз кончилась обойма. Время словно замедлило свой бег. Она как зачарованная, смотрела в эти уже не человеческие глаза. В которых смерть. Её смерть. Она смотрела в глаза. Она ничего больше в этот момент не видела.
Но руки за эти дни слишком привыкли к оружию. Руки всё сделали сами. Пустая обойма упала на битый кирпич. Бандит уже возле неё, когда вскинут автомат. На стволе длинный и тонкий штык. От удара Марины увернулся бы любой. Но она успела вставить обойму. Длинная очередь ударила в упор. Марина успела заметить, как что-то изменилось в зверином взгляде. А очереди у автомата не фиксированы. Пока давишь на курок, оружие стреляет.
Туша напоролась на штык. Автомат рвануло из рук. От ужаса Марина не отпускала курка. В лицо брызнули горячие капли. Падавший мертвец сбил её с ног.
В себя она пришла от того, что кто-то бил её по щекам. Это Мама. Почему-то Марина сразу заметила абсолютно пустое выражение лица. Впрочем, на лице М. С., после конца войны такое выражение постоянно. Он сказала голосом, в котором нет интонации. Вообще.
— Ты не ранена. Это хорошо. Нас осталось двое. Больше — никого. Ни наших, ни их.
