Прислуга замолчала, я тяжело вздохнул. В принципе Маша не открыла мне ничего нового. О трагедии, случившейся в семье Анчаровых, рассказал Коэн, вот только я не знал о родственных нитях, связывающих Гиллер и несчастную Свету.
— Вот оно как, — неожиданно сказала Маша, — а еще велят думать, что Бог добрый. Нет уж, возьмется кого извести, в покое не оставит, разобьет, чисто скорлупку. Я от Руфьки ухожу, устала от ейных капризов. Долго терпела, но таперича терпелка лопнула, и страшно, аж жуть! Деньги ваши нам пригодятся с мужем, зарегистрируемся, и смоюсь, еще обвиноватят.
— В чем же вас упрекнуть можно? — без всякого интереса полюбопытствовал я.
Маша неожиданно сжалась в комок.
— Захочут — найдут, — мрачно ответила она, помолчала и добавила: — Вон у Руфьки недавно серебряный кубок сперли из буфета. Вечно она всякую шваль домой пускает, студентов нищих, актеров из Засранска, тьфу прямо! А те вороватые! Только Руфька их святыми считает, ищо на меня подумает! Пока-то она пропажи не приметила, а как сообразит! Чья вина? Машина. Ладно, пойду, покуда она не спохватилась.
Я кивнул:
— Спасибо вам.
— Так деньги нужны, — пожала плечами Маша, — вы… того… самого… ежели случится чаво, скажите: «Ейная домработница мне все про Светку растрепала. Откровенная женщина, камней за пазухой не имеет. Че на уме, то и на языке». Идет?
— Не совсем понял, кому и почему я должен делать сие заявление?
— А спросит хто, ему и заявьте, — туманно пояснила Маша, — мне скрывать неча. Руфька в последнее время ваще опсихела, тишком, молчком, сидит в темноте. Видать, с головой беда. Ей верить не надоть, а я че знала, то и натрепала, тайн хранить не умею, так и знайте, у прямых людей двойного дна не бывает, наивность предполагает болтливость…
Оборвав себя на полуслове, Маша вылезла из машины и вразвалочку заторопилась к подъезду.
Я слегка удивился последнему заявлению домработницы: на самом деле, человек, обладающий наивностью, не способен хранить секреты, выбалтывает их не по злобе, а от прямоты характера. Не зря ведь народ придумал пословицу про простоту, которая хуже воровства. Только Маша вначале показалась мне именно такой личностью, полуграмотной особой с корявой речью, и вдруг почти философские размышления!
В специальной подставке, прикрепленной на торпеде, начал попискивать мобильный, я схватил трубку.
— Иван Павлович, — недовольно воскликнула Нора, — ты где?
— Во дворе дома Гиллер, уже сел в машину, скоро буду, — ответил я, мгновенно забыв о странностях в поведении Маши.
— Жду, — коротко бросила Элеонора и отсоединилась.
Не успел я войти в подъезд, как ко мне со всех ног бросился охранник.
— Иван Павлович! Ну никак не подходит!
Я вздрогнул.
— Алексей, вы о чем?
— Так мой кроссворд!
— Извините, я не припомню.
— Иван Павлович! Неужели забыли? Такая важная вещь, — укоризненно продолжил парень, — рассказывал же! Всякие задания отгадываю, призы получаю, а тут затормозил.
— Средство для закапывания! — вспомнил я. — Что, никак?
— Неа.
— Лопата, совок, кайло, мотыга…
— Уже пробовал, не то.
— Кирка!
— Мимо.
Я призадумался.
— Ручное или механическое?
— Это как?
— Если обычные приспособления не подходят, то, может, составители имели в виду экскаватор или трактор?
Алексей подпрыгнул.
— Супер! Не допер сам! Иван Павлович, не уходите, ща проверю.
Я покорно остался ждать в холле, не прошло и полминуты, как разочарованный Алексей заявил:
— Снова в пролете.
Мне стало интересно.
— Саперная лопатка.
— Совсем не подходит, — укорил Алексей. — Два слова нельзя.
— Грабли.
— Они сгребают или заравнивают.
— Вилы.
— Ваще! Кто ж ими землю копает?
Я начал кусать нижнюю губу, увы, не являюсь специалистом по землеройным работам.
— Комбайн!
— Он пшеницу жнет, — с видом умника отмел предположение Алексей.
Но я не сдался.
— Еще подобные приспособления есть в угледобывающей промышленности.
— Они рубят!
— Какая разница?
— Большая, тут задание про закапывание, — уперся секьюрити.
Я напрягся, из глубин памяти выплыло:
— Тяпка!
— Не канает.
— Плуг!
— Не он.
— Борона!
— Ею не закапывают!
— Окучиватель!
Алексей закатил глаза.
— Иван Павлович! Еще культиватор скажите.
— А это что за зверь? — заинтересовался я.
— Ерунда, — отмахнулся охранник, — вам и знать не надо! Ну напрягитесь, вдруг в голову правильное взбредет!
Я потряс головой.
— Ну… этот… как его…
— Кто?
— Такой… э… забыл.
— Который?
— Вертится на языке, никак не вспомню… ну… он…
— Сколько букв?
— Три, — выпалил я. — Очень короткое слово, простое, абсолютно всем известное.
Алексей кашлянул и с укоризной заметил:
— Иван Павлович, им землю никак не вскопать.
— Поняли, о чем речь? Назовите предмет, а то я весь измучился, вспоминая.
Охранник замялся.
— Неудобно!
— Почему?
— Слово плохое.
— Нет нехороших слов, — ответил я, — есть неразумные мысли, и ничего дурного в данном существительном я не нахожу.
— Все равно, — уперся Алексей, — не буду! И он тут ни при чем.
— Да о чем вы подумали? — изумился я. — Имею в виду этот… из трех букв, э… вот склероз начинается.
