– Тогда я напишу, – подытожил я, нехотя поднялся с обтянутого марокканской кожей кресла, молча пожал Миуре руку и вышел из сумрачного кабинета в ещё более тёмный коридор. За дверью я едва не натолкнулся на кого-то, кто явно подслушивал наш разговор. Фигура бросилась ко мне.
– Уже уходите? – услышал я кокетливый голосок.
Сначала я оторопел, но быстро оправился и, холодно глядя на госпожу Кацуми, у которой и сегодня в волосах были розы, поклонился ей и поспешил к выходу, где меня ждал рикша. В голове всё так перемешалось, что я совсем перестал понимать, что происходит. Помню только, что рикша уже проезжал мост Рёгоку, а я невольно шептал одно и то же имя: Далила.
В тот вечер мне и открылся секрет, который скрывался за равнодушием Миуры. В моём сердце мгновенно загорелись буквы, сложившиеся в гнусное слово: «прелюбодеяние». Отчего же такой идеалист, как Миура, узнав о супружеской неверности, тут же не потребовал развода? Быть может, у него не имелось доказательств, чтобы подкрепить свои подозрения? Или доказательства были, но Миура так любил госпожу Кацуми, что не мог с ней расстаться? Перебирая в мыслях одну версию за другой, я начисто забыл о нашем уговоре поехать на рыбалку.
Прошло примерно полмесяца. Иногда я писал Миуре, однако посещать особняк на Окавабате, где я раньше бывал так часто, перестал.
Вскоре мне пришлось стать свидетелем ещё одного события, и это подтолкнуло меня к откровенному разговору с Миурой. Тогда-то я вспомнил о нашем уговоре поехать на рыбалку и воспользовался случаем, чтобы остаться с Миурой наедине и высказать ему свои догадки.
Однажды вечером, возвращаясь всё с тем же другом-врачом из театра «Накамурадза», мы встретили одного из старейших репортёров газеты «Акэбоно». Если память мне не изменяет, он подписывал свои статьи псевдонимом Коротышка. После захода солнца дождь лил не переставая, и мы решили зайти в закусочную «Икуинэ» близ Янагибаси, чтобы пропустить по стаканчику. Мы поднялись на второй этаж и, потягивая сакэ, слушали игравший вдали сямисэн, чьи звуки, казалось, воскрешали атмосферу старого Эдо. Тем временем Коротышка раззадорился и, словно настоящий фельетонист эпохи Просвещения, принялся сыпать шутками и забавными историями. Не обошлось без скандальной истории госпожи Нараяма, которая была наложницей у иностранца, а затем перешла на содержание к Синъютэю Энгё. В то время она блистала в высшем свете и не упускала случая всем об этом напомнить, нося на пальцах целых шесть золотых колец.
Как-то Нараяма не смогла вовремя вернуть деньги, которые уже пустила на ветер, и оказалась в безвыходном положении. Репортёр поведал нам немало иных пикантных подробностей из жизни госпожи Нараяма, но особенно неприятно мне было слышать, что в последнее время её повсюду сопровождает некая молодая спутница. По его словам, ходили слухи, будто иногда они вместе с неким мужчиной снимали комнату в гостинице у Суйдзинского леса. Тут-то моё весёлое настроение – а каким ещё ему быть, когда выпиваешь в хорошей компании, – мгновенно улетучилось. Следовало рассмеяться, а у меня ком застрял в горле и перед глазами встало печальное лицо Миуры. К счастью, доктор, видно, заметил перемену моего настроения и увёл разговор от похождений госпожи Нараяма. Тогда я смог немного оправиться от услышанного и принять участие в беседе хотя бы настолько, чтобы окончательно не испортить приятную встречу. Однако и на этом мои злоключения в тот вечер не закончились. Когда я в мрачном расположении духа вышел из «Икуинэ» и подозвал рикшу, мимо меня пролетела двухместная коляска с поднятым верхом, блестевшим от дождя. Пропитанный тунговым маслом верх откинулся, и на порог закусочной выпрыгнул молодой мужчина. Я уже вскочил в свою коляску, и рикша подхватил оглобли, когда меня осенило. Я страшно разволновался и прошептал:
– Ведь это он.
Да, это был смуглолицый мужчина в полосатом пиджаке, выдававший себя за кузена супруги Миуры. Я проезжал по освещённой огнями улице Хирокодзи. Сердце моё заходилось от тревоги, когда я начинал представлять, кто мог сидеть с этим человеком в коляске. Госпожа Нараяма или, может, госпожа Кацуми с алыми розами в волосах? Мучимый сомнениями, я одновременно злился на себя за трусость. Зачем же я так поспешно сел в коляску! Видимо, опасался того, что будет, если сомнения мои развеются. Я так и не узнал, была ли в коляске супруга Миуры или сторонница женской эмансипации.
Виконт Хонда вынул из кармана большой шёлковый носовой платок, вежливо высморкался, оглядел выставочный зал, уже тонувший в сумерках, и продолжил:
