Любое общение само по себе требует неискренности. До конца раскрыть свою душу приятелям без тени неискренности – значит неизбежно порвать отношения, даже с самым закадычным другом. Закадычный друг – в той или иной мере это можно сказать о каждом из нас – ненавидит или презирает своего приятеля, даже самого задушевного. Правда, ненависть перед лицом выгоды теряет свою остроту, а само презрение порождает неискренность, поэтому, чтобы сохранить задушевные отношения со своими приятелями, нужно максимальное уравновешивание презрения и выгоды. Но это не каждому дано. Иначе как бы появлялись в давние времена благовоспитанные, благородные люди и как бы в столь же давние времена в мире царил золотой век, не знавший войны?
Чтобы сделать жизнь счастливой, нужно любить повседневные мелочи. Сияние облаков, шелест бамбука, чириканье стайки воробьёв, лица прохожих – во всех этих повседневных мелочах нужно находить высшее наслаждение.
Чтобы сделать жизнь счастливой? Но ведь те, кто любят мелочи, из-за мелочей всегда страдают. Лягушка, прыгнувшая в заросший пруд в саду[37], нарушила вековую печаль. Но лягушка, выпрыгнувшая из заросшего пруда, может быть, вселила вековую печаль. Жизнь Басё была полна наслаждений, но в глазах окружающих его жизнь была полна страданий. Так и мы – чтобы наслаждаться самым малым, должны страдать от самого малого.
Чтобы сделать жизнь счастливой, нужно страдать от повседневных мелочей. Сияние облаков, шелест бамбука, чириканье стайки воробьёв – во всех этих повседневных мелочах нужно видеть и муки ада.
Из всего присущего богам наибольшее моё сочувствие вызывает то, что они не могут покончить жизнь самоубийством.
Мы находим массу причин поносить богов. Но, как это ни печально, японцы не верят и в заслуживающего поношения всемогущего Бога.
Народ – умеренный консерватор. Общественный строй, идеи, искусство, религия – чтобы народ полюбил их, нужно, чтобы на них был налёт старины.
Понять, что народ глуп, – этим гордиться не стоит, но понять, что мы сами и есть народ, – вот этим стоит гордиться.
Древние причисляли к великим принципам государства сделать народ глупым, но лишь настолько, чтобы не потерять возможность сделать его ещё глупее или чтобы не потерять возможность сделать его и мудрым.
Чехов в одном из своих писем так рассуждает о различии между мужчиной и женщиной. Женщина, старея, всё больше занимается женскими делами, а мужчина, старея, всё больше отходит от женских дел.
Но эти слова Чехова равносильны заявлению, что мужчины и женщины, старея, перестают интересоваться отношениями между полами. Но ведь это известно и трёхлетнему ребёнку. Более того, слова Чехова указывают не столько на существование различия между мужчиной и женщиной, сколько на то, что такое различие отсутствует.
Одежда женщины – часть её самой. Кэйкити не поддался искушению, разумеется, благодаря присущей ему нравственности. Но нужно вспомнить, что женщина, искушавшая Кэйкити, надела одежду его жены. Если бы она этого не сделала, то, видимо, вообще не смогла бы его соблазнить.
Сколько комических поражений терпели мы, когда, выбирая жену, заботились главным образом о том, чтобы она была девственницей. А ведь женитьба – самое подходящее время, чтобы отказаться от поклонения девственности.
Поклонение девственности может начаться лишь после того, как убедишься в ней. Здесь чувству предпочитаются ничтожные знания, поэтому поклонников девственности можно с полным основанием назвать высокомерными учёными, чуждыми любви. Возможно, не случайно и то, что поклонники девственности с такой серьёзностью занимаются её выявлением.
Разумеется, поклонение девушке совсем не то, что поклонение девственности. Люди, считающие эти понятия синонимическими, слишком недооценивают артистический талант женщин.
Одна школьница как-то спросила моего приятеля: целуясь, нужно закрывать глаза или можно оставлять их открытыми? Я вместе с этой школьницей очень сожалею, что в школе не преподают правил приличия в любви.
В школьные годы я читал разные поучительные истории о Каибаре Эккэне. Однажды он плыл на пароме с каким-то незнакомым студентом. Студент, словно гордясь своими познаниями, самоуверенно рассуждал о разных науках. Эккэн, не перебивая, внимательно слушал его. Тем временем паром пристал к берегу. Тогда было принято, чтобы пассажиры, сходя с судна, сообщали своё имя. Тут студент узнал, что разговаривал с великим конфуцианцем, и, смутившись, стал извиняться за свою неучтивость. Вот такую поучительную историю я однажды прочёл.
