- Ты превзошёл все мои ожидания. Я думал, тебя просто пристрелят на чёрной земле.
Яр вздрогнул и, резко повернув голову, отозвавшуюся раскатами боли, уставился на него.
- Но так даже лучше. Теперь отправишься под Красноярск, - даже в полумраке коридора Яр разглядел, как надломились губы Журавлёва. – На красную. Да.
Яр поджал губы и молча смотрел на него. Он хотел знать «за что» – за побег должны были просто накинуть пару лет. Тоже хреново, но всё-таки не перевод. Но у Журавлёва он спрашивать не собирался ничего. И только когда тот отвернулся, собираясь уходить, не выдержал и крикнул тому вслед:
- А Живой? У него УДО?
Журавлёв посмотрел на него и усмехнулся – холодно и зло.
- Разве что через пару лет.
Он ушёл, а Яр остался в одиночестве – сжимать разбитые в кровь кулаки и тихо шипеть сквозь зубы от бессилия, которое он ненавидел.
Ответ на второй вопрос, волновавший его, Яр узнал через пару часов, когда в палату вошёл офицер в сопровождении двух санитаров и приказал встать.
Яр, поморщившись, сполз с кровати. Всё тело ещё болело. В прокушенной голени особенно явственно пульсировала боль. Больно было даже говорить – мешала слипшаяся на губах кровь.
- Скончался Седов, - резко, по-командирски, оповестил его офицер.
Яр не сдержался и переспросил:
- Кто?
Офицер сложил руки за спиной и, шагнув к нему, встал вплотную. Он был на добрых полголовы ниже Яра и его, видимо, бесило, что приходится задирать голову даже теперь – Яр читал это на искажённом ненавистью лице.
- Сержант Денис Седов. Жена и двое детей, - он на секунду замолк. – Через две недели тебя заберут под Красноярск. Но это время ты проведёшь под моим надзором, мразь. И я не уверен, что ты до перевода доживёшь.
Яр промолчал. Возможности администрации он знал и не видел смысла затягивать разговор.
Санитары обошли его с двух сторон, и Яр тут же почувствовал, как защёлкиваются наручники на запястьях, а затем ощутил под рёбрами чувствительный толчок.
- Пошёл, - выплюнул офицер и только потом отошёл, давая ему проход.
Яр довольно быстро понял, что его ведут в карцер – но не в тот, в котором он был зимой. Конвоиры повернули направо перед комплексом бараков и туда же подтолкнули его. Они миновали каптёрку, а затем, обогнав арестанта, один из конвоиров принялся ковыряться в навесном замке.
- Заржавел, сука, - процедил он. Ковырнул сильнее, и замок оказался в его руке, - и горячий, как не знаю что!
На улице в самом деле уже вовсю начиналось лето. Отсюда, с заднего двора, не чувствовался запах цветов, но всё равно было уже не просто тепло – стояла настоящая жара. За тот десяток минут, что Яра вели по двору, он успел основательно вспотеть, но когда его подтолкнули вперёд, через разверзшуюся перед процессией дверь, Яр понял, что снаружи было не так уж тепло. Казалось, на шконках, прогретых за весь прошедший день палящим из окна солнцем, можно было печь пирожки.
Окно не было застеклено, но это явно не меняло температуры внутри. А под потолком горел положенный по уставу абажур, облепленный комарами со всех сторон.
Яра ещё раз толкнули в бок и, сопроводив действие коротким:
- Шевелись! – ударили ещё раз, уже явно безо всякой нужды. Яр споткнулся и его ударили ещё раз, по ягодицам, а потом опять в бок. Нужно было встать и двигаться вперёд, но именно это каждый раз не давал сделать новый удар.
Наконец Яр выгадал момент, поднялся и бросился вперёд, и тут же услышал за спиной довольный ржач.
- Ну вот и всё. Привели.
- Нет, не всё. Он же так сбежит, - ответил второй.
Он подошёл к Яру и отработанным движением перестегнул наручники, обернув цепочку вокруг ножки шконки.
- Суки… - выдохнул Яр. Так получалось, что он не может ни сесть на раскаленный пол, ни встать в полный рост.
- Чё сказал? – поинтересовался мент и сопроводил свои слова ещё одним чувствительным ударом в бок.
- Ничего, - Яр сжал зубы и замолк.
- Ладно, пошли, - бросил второй, и оба охранника вышли прочь, напоследок погремев замком.
Ночью камера начала понемногу остывать. К часу Яр уже мог позволить себе опуститься на пол, но тут же понял, что это место таит в себе и другой сюрприз – комары, чуя запах свежей еды, стали спускаться и садиться на него – в основном на лицо и на нос. Укусов Яр не чувствовал, но к утру всё лицо чесалось так, что сидеть неподвижно было нестерпимо - но руки были скованы за спиной.
Камера к тому времени остыла настолько, что пол казался ледяным, но за окнами уже брезжил рассвет, и Яр заранее предчувствовал, что скоро камера начнёт нагреваться опять.
Уснуть он не мог – ни в эту, ни в следующую ночь. Слишком чесалось лицо, ныли ушибы и был то горячим, то холодным пол. Кроме того, через какое-то время руки стали затекать, и стоило Яру погрузиться в какое-то подобие сна, как ему начинало мерещиться, что руки он совсем потерял.
Яр мгновенно просыпался в холодном поту и по-новой уснуть уже не мог.
Так тянулись день за днём. Думать, вспоминать – вообще сосредоточиться хоть на чём-то он не мог, и от того эти дни казались ещё длинней.
