Бебе улыбнулась и посмотрела на часы на туалетном столике: половина пятого. Через полтора часа ей надо быть на работе, готовиться к шоу «Блеск искусственных алмазов» в воскресенье вечером. Лежа на спине, она разглядывала тень, которую отбрасывало на потолок дерево, растущее за окном. О чем можно было бы рассказать в эфире? Разумеется, она бы с удовольствием поведала зрителям об угрюмом судье, который каждый раз приносил в химчистку Элиота ночные рубашки «Секрет Виктории» большого размера. Но вероятно, это не очень хорошая идея: вдруг ей когда-нибудь придется предстать перед судом? Она услышала сигнал микроволновки, и через секунду перед ней появился голый Элиот, жующий грибную пиццу с бумажного полотенца с котятами и щенками. Ее маленькая собачка вилась у его ног, глядя вверх.
— Хочешь кусочек? — спросил он, продолжая жевать.
Бебе расхохоталась.
— Вот теперь я знаю, о чем сегодня рассказать зрителям.
Он улыбнулся с набитым ртом.
— Важе ве фмей, — пробубнил он и, проглотив, повторил: — Даже не смей. — Он уже усвоил, что все его слова и поступки рискуют попасть в эфир. На прошлой неделе вся страна узнала о том, что он не может пописать, не включив кран. Он доел пиццу, кроме корочки, которую по привычке протянул Бебе. Она почему-то больше всего любила корочки, и он всегда приберегал их для нее.
— О, я совсем забыл. Угадай, кто звонил вчера вечером? — спросил он.
Перчинка запрыгнула на кровать, и Бебе почесала у нее за ухом.
— Ты моя девочка. — Она подняла голову и посмотрела на Элиота. — И кто же?
— Моя мать, — ответил он, натягивая трусы-боксеры.
— Твоя мать? Она же умерла. — Перчинка облизала ее руку.
Элиот сунул голову в ворот футболки.
— Я имею в виду свою биологическую мать, ту, которую я никогда не видел.
Перчинка выпрыгнула из кровати, и Бебе села, натянув на грудь покрывало.
— Элиот, ты что же, приемный ребенок?
Он кивнул.
— Да, меня взяли из приюта в месячном возрасте.
Как же он раньше ей не сказал?
— Почему ты мне не говорил?
Он пожал плечами.
— Не думал, что это важно. Я ведь даже особенно не задумываюсь по этому поводу. У меня нет комплексов по поводу того, что я приемный. — Он проглотил последний кусок пиццы.
Наверное, он прав.
— А зачем она тебе позвонила?
— Ну, она сказала, что ей всегда было интересно, что же со мной произошло, и что она до сих пор чувствует себя виноватой оттого, что отдала меня, что она потратила много лет на поиски. Странно как-то. Она ведь мне никто.
— Она тебе что-нибудь про себя рассказала? У тебя есть братья, сестры? Кто твой отец?
— Черт! — воскликнул он и запрыгал на одной ноге. — Бебе, бога ради, зачем тебе рулетка? И почему ты положила ее на пол?
Бебе закатила глаза.
— Элиот, я же объясняла — это капиталовложение. Рулетка из знаменитого отеля «Сэндз» в Лас-Вегасе. В один прекрасный день она будет стоить целое состояние. Я просто не нашла пока, куда ее пристроить.
Он потер большой палец и нахмурился.
— Ладно, расскажи мне еще о своей матери. У тебя есть братья или сестры?
— О братьях и сестрах она не говорила, но рассказала про отца. — Он нажал на большой палец ноги, и на кончике ногтя появилась маленькая капелька крови.
Бебе смотрела на него, ожидая продолжения истории.
— Когда я родился, они жили в Бруклине. Он был из полиции Нью-Йорка. Только представь: я — сын полицейского! — Хромая, он прошел в ванную и открыл аптечку. — У тебя нет пластыря?
Бебе онемела. Все ее тело пробрала дрожь; руки покрылись мурашками.
— Элиот, а как зовут твою настоящую мать?
— Все, нашел, — крикнул он, заходя в комнату с коробочкой в руках. Он протянул ей коробку — Вот, можешь открыть? У тебя длинные ногти.
— Как зовут твою мать, Элиот? — повторила Бебе.
— Розалинд, — ответил он, подошел к стулу и взял джинсы.
Бебе показалось, что она сейчас лишится сознания. Зажмурившись, она зажала уши руками, как будто боялась, что голова не удержится на плечах. И тут ее прорвало. Она начала вздрагивать, как при рыданиях, но глаза оставались сухими. Вскоре подоспели и слезы.
Она рыдала, закрыв лицо руками. Элиот подбежал к кровати.
— Бебе, что с тобой? Что случилось, что? — Он был в панике. Он никогда не видел Бебе в таком состоянии.
Сдерживая рыдания, она спросила:
— Неужели ты не понимаешь?
Но слезы нахлынули с новой силой.
Он положил руку ей на плечо, но она ее оттолкнула.
— Бебе, что происходит? Что я такого сказал? — Он ругал себя за то, что сорвался из-за рулетки.
— Элиот. — Она подняла глаза. — Роуз — сокращенное имя для Розалинд. Так зовут мою мать, — произнесла она.
Он поднял брови:
— И что?
— Мои родители жили в Бруклине до моего рождения. Мой отец был полицейским. — Она глотнула воздуха. — Своего первого ребенка, мальчика, они отдали на усыновление.
У него отвисла челюсть. Он даже моргать перестал.
— Элиот, ты мой брат.
— Да, мистер Смайт, да, да, о боже! — кричала Никки. Джон дубасил ее сзади, и с его лба ей на спину падали капли пота. — О, я такая непослушная девочка, накажите меня! Жестче, жестче!
Джон ударил сильнее, громко зарычав, как животное, и крепко впившись пальцами ей в ягодицы.
