Утверждать так не означает, однако, призывать к созданию «первобытной культуры», экзотичности по типу Карибов, Латинской Америки или Бразилии, где я пишу эти строки; скорее это означает, что «первобытная мысль» не является свойством только неких живущих где-то на краю земли народов с их традиционной культурой, а есть форма отношения к миру, свойственная любому из нас, определяющая наши поэтические импульсы, наши основные желания, наш радикальный дух. Одним из признаков чувствительности Андре Бретона к постколониальной проблематике было то, что он понял это, показал, что первобытная тьма на самом деле существует как «внутренний голос» в каждом человеке. «В периоды великих общественных и моральных потрясений, – говорил он в 1943 году на острове Гаити (превращенном сегодня в руины), – совершенно необходимо, полагаю, обратиться к первобытной мысли, чтобы заново открыть фундаментальные устремления, неоспоримо подлинные устремления человечества»[215].
Поскольку первобытное есть в любом из нас и поскольку оно предполагает определенного рода космическую связь между человеческими существами, животными, растениями и звездами (иногда демоническую связь), то это также повседневность, присутствующая в чувственном, в эротическом, в жизненном, в радостном согласии любви, дружбы и товарищества. Редко замечают, например, что в обществах богатства и изобилия часто бродят
Ускользнуть из «зомби-лэнда», выздороветь от эпидемии бессонницы, вырваться в мир магического желания и образов мечты, в живой и беспокойный мир магической политики и магических зелий – вот, если говорить кратко, подлинная цель «Магического марксизма». Это призыв субверсивно выговорить тайну, мобилизовать волшебников, войти в иную сферу реальности, в сферу сырой, яркой, чудесной реальности, подобной реальности романа Маркеса или полотна «Джунгли» Лама, висящего в холле Нью-Йоркского музея современного искусства, рядом с гардеробом, в ожидании выхода на главную сцену[216]; этого гигантского полотна два на два метра, с его горячечным символизмом, его мотивами вуду, его кубистической многомерностью. Четыре или пять фигур с искривленными руками и ногами, напоминающими побеги бамбука или сахарного тростника, подманивающие зрителя к себе; скрученные члены, ягодицы и груди, грозные лица, напоминающие тотемы, мерцающие полумесяцы, африканские маски; острые конечности, скрывающиеся за пальмовыми листьями и бугенвиллеями; человеческий, животный, растительный и цветочный миры, сосуществующие в экзотическом и эротическом ландшафте красок и форм, – все они находятся в одном синкопированном ритме с некими доносящимися издалека ударами барабана, как будто призывающего вернуть себе улицы. Желтое и зеленое, синее и сине-зеленое, иссиня-черное и желто-оранжевое образуют грандиозный калейдоскоп, созданный с той неистовой страстью, с тем привычным безрассудством, которые необходимы сегодня марксистам для изобретения их магической политики. Все, чего я желаю, – это чтобы мы совершили этот прыжок вместе, вместе выпрыгнули из наших джунглей, из нашей сегодняшней жизни в другие, более первобытные джунгли, в более насыщенные воображением и более богатые, богатые в том смысле, какой вкладывается в это понятие в «Grundrisse». Возможно то, о чем действительно говорит «Магический марксизм», так это о том, что нам стоит позволить «Джунглям» неким образом войти в нас, нам стоит воплотить в жизнь их примитивную анархическую витальность, позволить ей проникнуть в нас, в наши тела и души, проникнуть навсегда.
