Магия артиста полностью

Начинает с известного: «Ночь. Улица. Фонарь. Аптека.» Затем — Анна Ахматова: «Он прав: опять фонарь, опять аптека...» Михаил Козаков был зна­ком с Анной Андреевной, первым, еще до публикации, читал ее потаенный «Реквием».

Читает, почти не делая пауз между стихами. Со сцены звучит Иосиф Брод­ский — последняя часть триптиха: «Ночь. Камера. Топчан. Толчок // Опять херачит мне в зрачок...»

— Если помните, «Дуэт для голоса с саксофоном» — целиком стихи Брод­ского — такой близкий мне поэт. Вдова Иосифа позволила мне лично читать все его стихи, неограниченно. Горжусь.

— Вот тебе диски DVD с «Дуэтом...» и спектаклем «Чествование», вот моя последняя книга «Третий звонок». подожди, напишу на ней что- то. Спасибо тебе за твои презенты. (Подарил ему три свои книги и набор «Белорусского бальзама».) Дружбе нашей с тобой столько лет! Рад, что ты тут, в Минске, всегда меня ждешь. Дай нам Бог еще много встреч! А в Москве, поверь, совсем грустно. Мало кто из бывших соратников остал­ся... Пригласили на юбилей театра «Современник» — не пошел. Там из близких осталось всего четыре человека. Нужно было бы выпивать: а с кем? За кого?.. Некоторые из бывших соратников озлились на меня — за что?! Заседание комиссии по присуждениям премии «Триумф». Там мои друзья: Юра Башмет, Вася Аксенов, Олег Меньшиков... Услышав мою фамилию, Табаков решительно заявляет: «Этому — никогда!» Почему? Вместе с Леликом начинали, нигде ему дорогу не перешел... Что с людьми делается!

— Со Станиславом Рассадиным у вас недавно интересная теледискус­сия была.

—Да, Стасик... болеет тяжело.

— А пятая жена твоя — поддерживает?

— Полужена, полу домработница. Из провинции она, не такая уж и красивая... Думал покой, наконец, обрести, лад, домовитость... Но — с разных планет мы, ничего общего... да и вредные наклонности сейчас выявились...

Ему передают два пакета, в обоих маленькие «самиздатовские» брошюр­ки со стихами. Попивая чай, Козаков смеется:

— Во всех городах суют мне свои стихи! С надеждой, конечно же, что заинтересуюсь, буду читать. Вот, и минчане туда же.

Отработав программу, водрузил на нос очки, присел к столику, перебирает зрительские записки.

— «25 лет назад вы выступали в нашем Политехническом, читали Ахматову. Вы не боялись в те годы?» Нет, не боялся. Я ж в кино трижды Дзержинского играл.

Зал живо реагирует.

— «Где приобрести диски с вашими записями?» Не знаю. Записываю много. Сам хотел приобрести для подарков в питерской «Лавке писателей» программу Тютчева — записал ее вместе с Беллой Ахмадулиной. А там всего один экземпляр. Спрашиваю: «Почему так мало заказываете?» Ответ: «Боимся затоваривания — вдруг не разойдется.». «Ваше отношение к экранизации “Мастера и Маргариты”?» В своем дневнике я записал: «Хорошо, что это случилось. Хорошо, что там не снимался». Какая-то путаница с озвучкой. Брошен перстень, Пилатова награда — это все равно как если бы Берия швыр­нул подарок Сталина за убийство Троцкого — глупость! Ну, не буду пере­числять, времени жалко. «Ваше отношение к сериалу “Сергей Есенин”?» Возьмем одну линию: отношения поэта с другом Анатолием Мариенгофом. Дело в том, что это мой родственник. Кроме того, что он описал в «Романе без вранья», дядя Толя много рассказывал мне обо всех «действующих лицах» своей молодости. Не было у него собственного ресторана, а потому никогда не имел денег, которые просил Есенин, — все пропивали вместе. Не бил Пастернак лежащего поэта в пах, не в его характере это было. Я знал Бориса Леонидовича. «Прочитайте, пожалуйста, Бродского «Письма римскому другу. Из Марциала». Прочитаю в конце его другое.

Сядь, Державин, развались...

Входит Пушкин в летном шлеме...

Входит Гоголь в бескозырке...

Он читает фрагмент большого стихотворения «Представление».

Вечер, половина десятого. Еще записка.