– Что она уже нашла нас, – закончила я медленно, чувствуя, как глухо звучат слова от этого осознания.
Одним быстрым ударом меча он снес шляпки с ближайшей кучки грибов; потом остановился ко мне спиной, опираясь на рукоять и стараясь не показать своего поражения. Теперь я понимала, почему действия Тсуги имели такое значение для него лично. Он и так был не уверен, способен ли выполнять роль принца, и легкость, с которой она обнаружила его в его собственных землях, была очередным аргументом против него.
Но я своими глазами видела его огромную силу и потому не могла поверить, что объяснение было настолько простым.
– Она хотела что-то сообщить тебе, – сказала я, пытаясь вспомнить детали и злясь, что в голову не приходило почти ничего полезного. – Мне кажется, это было предупреждение. Она сказала, что остался только ты и что над ней больше не властен зов зимнего рога… Тебе это о чем-нибудь говорит?
– Нет, но звучит это все неутешительно. – Он вернул меч в ножны. – Изобель, я… – Пауза превратилась в мучительное молчание. Когда он продолжил, было ясно, что каждое признание дается ему нелегко. – Я, разумеется, не врал, когда сказал, что еще не до конца восстановил силы. Я надеялся, что мы еще как минимум несколько дней не встретим Диких Охотников. Если на нас нападут на обратном пути… когда на нас нападут, я боюсь, что не смогу защитить тебя.
Я закусила губу и опустила глаза. Жар, который возник между нами, растворился, превратившись из тлеющего огня в сыроватый пепел.
– Должен быть другой выход.
– Возвращение в летние земли ничем не поможет, да и слишком опасно. Зимние земли тоже отпадают, как и, – он помедлил, – мой собственный двор, учитывая последние события. Но Тсуга не посмеет напасть, если мы сразу отправимся к весеннему двору. Мы можем переждать там несколько ночей, а потом вернуться в Каприз более безопасным путем.
Ни один человек, посещавший двор фейри, еще не выбрался оттуда живым. Или, по крайней мере, оставшись при этом человеком. Я была знаменитой Ремесленницей в сопровождении принца, но меня не покидала мысль, что я лишь воображаю себе исключительность своего положения: иллюзия, которой, возможно, были подвержены все остальные люди, попадавшие в такую ситуацию. Я медленно, прерывисто вздохнула.
– В весеннем дворе у меня правда много покровителей.
Грач согласно кивнул.
– Если со мной что-нибудь случится, Овод удовлетворит твою просьбу вернуться домой. Я в этом уверен.
– И когда я вернусь в Каприз…
– Мы больше никогда не увидимся, – закончил он, – по множеству причин.
В груди у меня все сжалось от боли, и отнюдь не физической. Что случится с Грачом после нашего расставания? Я представила, как он возвращается в осенний двор, идет по длинному сумрачному коридору, занимает свое место на троне, и тысячи глаз смотрят на него, выискивая на его лице следы человеческого несовершенства, которые так ярко высветил мой портрет. Сколько он еще выдержит, прежде чем поскользнется, и его народ, оскалив клыки, набросится на него, как стая волков – на раненого оленя? Как долго он сможет им сопротивляться? Я знала, что он не дастся им легко – или быстро. Но я была не в силах помочь ему. Мне следовало помнить, что контролировать можно было только свою судьбу. Внутренне изнывая, я нацепила на себя маску хладнокровия и кивнула.
– Тогда пойдем, – сказал он и, пряча лицо, прошел мимо.
Блестящий осенний день встретил нас за пределами укрытия. Мы шли долго, несколько часов; не было и следа Диких Охотников, и самую большую опасность представляли для нас разве что желуди, падающие с деревьев на тропу. Окруженные мирной красотой леса, согретые лучами солнца, мы недолго оставались в подавленном настроении. Чем дальше шли без происшествий, тем легче становилась походка Грача.
– Ты чего улыбаешься? – спросила я, нагнувшись, чтобы в который раз безуспешно попытаться вытереть пальцы, липкие от яблок, которыми позавтракала, и смерив Грача подозрительным взглядом.
– Я вспомнил, что в это время года весенний двор устраивает бал. Если он еще не прошел, то мы, вероятно, сможем принять участие.
– Да уж, отличное времяпрепровождение для двух беглецов, спасающих свои шкуры.
– Значит, решено, – заключил он, явно довольный. Я фыркнула, вовсе не удивившись.
– Вы, фейри, просто невозможные.
– Странно слышать такое от смертной, которая не может даже съесть зайца сырым.
Еле поспевая за его широкими шагами, я последовала за ним молча, решив не спорить по поводу зайца. Я начинала понимать, что наше Ремесло казалось фейри таинственным до крайности: как если бы я потребовала перед потреблением вымочить мясо в лохани вдовьих слез в новолуние. Было странно осознавать, что моя собственная магия представляла для фейри куда большую загадку, чем их магия – для меня. Я чувствовала себя какой-то волшебницей с кучей сложных мистических трюков в рукаве, а не совершенно обыкновенной художницей.
