– Не будь занудой! Черный и коричневый – или во что ты там был одет – как раз никому не идут. По мне, ты выглядишь шикарно.
– Полагаю, нам следует сойтись на том, что у нас разные представления о моде, – с достоинством ответил он. – И это был медный, а не коричневый.
– Медный! – повторила она, снова расхохотавшись. Причина ее веселья оставалась для меня загадкой.
Если уж говорить начистоту, Грач мог завернуться в простыню и по-прежнему выглядеть сногсшибательно. Его старая одежда, впрочем, действительно шла ему больше: ярко-зеленый пиджак, который ему выдал Овод, не особенно подходил к его волосам и более смуглому оттенку кожи, да еще и в плечах был узковат. На затянутом галстуке были складки и даже царапины, как будто кто-то нервно мял его: я сомневалась, что носить его будут долго. «Ну, зато наши наряды сочетались», – криво усмехнулась я про себя.
– Вы закончили? Мне велено привести Изобель обратно, чтобы представить ее остальным, как только она оденется. И ты, конечно, можешь мне помочь, – добавил он, пока Жаворонок не успела надуться.
– О, хорошо! – Она схватила его под руку.
Грач многозначительно приподнял второй локоть. Я улыбнулась и покачала головой.
– Мы ни за что не проберемся по тем коридорам, если будем ходить под ручку. В итоге я просто напорюсь на вешалку.
– Просто сделай это, Изобель! – вскричала Жаворонок. – Мы пойдем не там.
А где же мы еще могли пойти? Уверенная, что мне предстоит вот-вот испытать на себе еще какое-то странное волшебство, без которого точно можно было обойтись, я взяла Грача под руку. Мои пальцы на его рукаве казались такими изящными, что я начала понимать, почему фейри становились настолько тщеславными: что им еще оставалось, если они постоянно расхаживали в шелках от «Фирта и Мейстера» и обсуждали, какие цвета им больше всего к лицу?
Грач опустил взгляд, и я увидела его насквозь.
Он и правда был влюблен в меня. Мое сердце вскинулось, как испуганный олень. Видеть любовное признание в его глазах было совсем не так, как слышать произнесенные им слова. Это был взгляд, который остановил бы время, если бы мог: мягкий и острый одновременно, болезненная нежность с оттенком грусти, обнаженная правда разбитого сердца. Я стояла перед ним в своем стрекозином платье, держала его за руку, и он знал, что наше время почти на исходе.
Внутри меня затрепетали тысячи крыльев. Я погналась за ними, пытаясь утихомирить их, затолкать обратно, на глубину, где они не причинили бы мне вреда, но с тем же успехом могла бы стоять в вихре из бабочек, пытаясь поймать каждую голыми руками. Я отчетливо почувствовала жар его кожи через тонкую ткань пиджака… и легкую дрожь собственной руки.
В присутствии Жаворонка он не мог ничего сказать мне, но ему и не нужно было. Все, что мне надо было знать, я прекрасно видела в отражении его глаз.
Что я чувствовала? Могла ли я быть уверена?
Любовь между нами была невозможна. Я заставила себя задуматься о том, что неизбежно случится, если я позволю этому чувству отправиться в полет. Было лишь два исхода: испить из Зеленого Колодца или обречь нас обоих на смерть. Я посмотрела на него с решительностью. Нельзя было позволить ни одного, ни другого. Я была сильнее своих эмоций. Даже если бы жила тысячу раз, ни в одной из своих жизней не стала бы ради любви разрушать ни свою, ни чужую. Грозовые тучи сгустились в моей груди; бабочки, слабо трепещущие, попадали на землю.
Резко втянув воздух, Грач отвернулся.
Головой я понимала, что приняла правильное решение. Но мое сердце зияло темной безжизненной бездной; отведенный взгляд принца оставил на его месте пустоту. Я задумалась, настанет ли когда-нибудь время, когда мои разум и сердце наконец примирятся, или же я только что обрекла себя переживать этот момент снова и снова до конца своих дней: чувствуя уверенность, что сделала единственно возможный выбор, напополам с мучительным сожалением, повторяющим «Если бы…».
Птичья Норка заскрипела. Пол под моими ногами дрогнул, и переплетенные ветви стен зашевелились, как нитки на ткацком станке, свиваясь, ворочаясь, изгибаясь наружу. Я рефлекторно стиснула локоть Грача. Увидев мое лицо, Жаворонок залилась глумливым хохотом. Комната вокруг нас преображалась до неузнаваемости, и страшная мысль вдруг охватила меня. Та единственная секунда эмоциональной близости, которую мы с Грачом разделили… Было ли этого достаточно, чтобы нарушить Благой Закон?
