Я кивнул, окинул взглядом ставшую неуютной библиотеку, и мы вместе вышли на улицу. Здесь в Мадане осень еще только подбиралась. Воздух стал прохладнее и как будто прозрачнее. Листья все еще держались, но тут и там уже появилась желтизна в густых кронах. Живя здесь третий год, я все еще привыкал к долгому теплу, к затяжной осени и мягкой, будто бы неполной зиме. Я знал, до середины октября будет держаться относительное тепло, но потом зарядят дожди, после которых зима станет настоящим белоснежным чудом. Во время этих дождей даже те, кто не любил зиму, начинал ждать ее с нетерпением.
В Комитет шли пешком, расстояния в городе позволяли нам такую вольность. В столице подобное было бы роскошью, а здесь… Даже время в Мадане текло будто бы иначе – день казался длиннее, а ночь темнее. Мы шли, а солнце светило нам в спины, одаривая последними крупицами тепла.
Я думал о детях, которых мы задержали при попытке проникнуть в здание Комитета. Конечно, их пришлось отпустить, но предварительно на задержанных повесили следящие амулеты, записывающие все происходящее вокруг детей. Ничего полезного во время допросов мы не узнали, кроме того, что в большинстве случаев родители даже не подозревали, чем занимаются их чада в свободное от школы время. Все, что нам удалось выяснить, – это то, что дети были поделены на небольшие группы, у каждой из которых был свой куратор. С другими кураторами или группами они не пересекались. Был ли в системе кто-то еще – дети не знали. Вербовали их в учебных центрах при Комитете, и это была единственная полезная информация.
Едва вышли на площадь, как я почувствовал – что-то не так. Рванула защита на здании Комитета, полыхнуло безразличное пламя. Ноги сами понесли меня вперед. Я даже не обернулся, чтобы проверить, как реагирует на ситуацию Степаныч. В голове молоточками билась мысль: «Только бы не подростки. Только бы не погибли». Да, тех, кто напал на здание Комитета в прошлый раз, спасти не удалось, они скончались в больнице от полученных травм. Самому старшему из них было шестнадцать. Всего лишь шестнадцать. Никогда прежде я ни к кому не испытывал такой ненависти, как к организатору этих беспорядков.
Люди, имевшие несчастье гулять по главной площади города в этот час, разбегались в разные стороны. «Странно, – подумал я, – почему никто не кричит? Почему так тихо?»
Вход в здание зиял темным провалом. Тьма расползалась изнутри, поглощая все большую площадь. Не останавливаясь, я прошил темноту магией и остановился, почувствовав в ней что-то смутно знакомое.
– Чего ты? – налетел на меня сзади Степаныч, едва не столкнув в магическое облако.
– Стой! – скомандовал я.
Магия собралась вокруг пальцев, я открыл внутреннее зрение и понял, что Степаныч тьмы не видел. В оглушающей тишине возилось нечто, способное опустошить магический запас даже самого сильного мага.
И тогда до меня дошло, на что была похожа тьма. Холод пробежал по спине, положив ледяную ладонь на затылок. Не раздумывая, я потянул силу из источника. Почувствовал, как напряглась нить энергии, но на объяснения времени не было. Луч света пролетел сквозь тьму, сцепившись с ней. Я тут же шагнул в образовавшийся тоннель. Звуки навалились на меня разом. Уши заложило от какофонии чужих мыслей и страха. Я не увидел его, но ощутил его всей кожей – от него веяло могильным холодом и силой. Силой такой огромной, какой я еще не встречал ни у одного человека.
И он почувствовал меня. Почувствовал и силу источника, что тянулась через мои жилы, смешивалась с кровью и наделяла глаза неестественной зоркостью. Я видел сквозь стены его силуэт и шел к нему. Шел по взрывающимся под ногами доскам. Шел вдоль рушащихся стен, сквозь пыль, что смешалась с тьмой и стала вязкой, как смола.
Визг прорезал пространство. Сила вырвалась из моего сердца. Понеслась на звук и отпрянула, не встретив сопротивления. С треском лопнули стекла, и я почувствовал, как отдача от чужой магии потянулась к живым. Перед моим внутренним взглядом мелькнули желтые глаза Дарьи, и я с сожалением подумал, что не могу поступить иначе.
Потеряв секунду драгоценного времени, все же оттянул силу и почувствовал, как воздух становится твердым. «Прости, – пронеслось в голове, – прости меня, Дарья!» Я поднял руки к горлу в попытке протолкнуть вязкий воздух в легкие и почувствовал, как что-то мягкое упало мне на лицо. В шею вцепились тонкие когти, и дышать сразу же стало легче. В глазах начало проясняться, и я понял, что сижу на полу, прижимая к груди рыжий комок шерсти.
Радость от осознания того, что я жив, тут же исчезла. Я сжимал пальцы и боялся присмотреться к коту. Боялся прислушаться и не услышать стука маленького сердечка.
– Марик! – в отчаянии завопил я и зажмурился.
Никто не ответил. Я вообще не был уверен, что Марик способен прийти сюда, но не знал, у кого еще попросить помощи.
Кот. Рыжий, наглый, своевольный кот, который прибился ко мне два года назад, спас меня от отдачи. Спас и, похоже, погиб сам.
