Сплошные расходы, а прибытки весьма условные.
Разве что FHASA. Наглядевшись на весь наш цирк с конями, взявший ее в концессию жадный француз с испанской фамилией Гомес после разговора со Скосыревым расторг договор и свалил подальше от буйных забастовщиков с криком:
— Невозможно делать бизнес в таких условиях!
Ну так-то да, раньше Гомес клал с прибором на все законы об охране труда, отпусках, выходных, продолжительности рабочего дня — просто потому, что в Андорре их не было, оттого и бастовали рабочие регулярно. А в новой конституции лично король прямо написал «защита прав и свобод» и представил пакет законов на рассмотрение Генерального совета. Синдики, потоптавшись в недоумении, законы приняли, а бесхозную концессию предложили мне.
Рулить я поставил Рикардо, он малость поднахватался за время нашего общения, опять же, не тот человек, который будет рабочих прижимать. Планы строительства немного поменяли, к дорогам добавили большие магазины дьюти-фри под названием Reial, то бишь «Королевский».
Поставили так, что объехать их невозможно ни из Франции, ни из Испании. С мощными бетонными подвалами, с вытянутыми по горизонтали узкими окошками, с просчитанными секторами обстрела. А то мало ли, вдруг какому режиму Виши* стукнет в голову, что соправительство в Андорре за ними так и осталось? Ну так пусть сунутся. Памятуя Чечню, я как минер, берусь в этих горах если не армию, то дивизию остановить точно, лишь бы взрывчатки хватило.
Но если не о деньгах, то весьма серьезный прибыток — навербованные Эренбургом. Большая часть французы, но из других народов тоже хватало. Например, мой здешний одногодок, молодой-веселый югослав по кличке «Граф», поэт-сюрреалист. Для наших дел занятие бесполезное, но в свои двадцать пять лет он успел закончить военную школу и получить звание подпоручика артиллерии. Всего же из полусотни десять человек в офицерских чинах и два десятка сержантов, отличный кадровый резерв, некоторых я сразу уговорил с нами в Парагвай.
Когда прощались, собралось все войско в синей форме, оглядел их, каждому руку пожал,
— Спасибо за помощь! Наградить бы вас, да не знаю, чем. Деньги совать как-то неудобно, ордена вам не нужны, если есть идеи, говорите.
— А учебу оплатить сможете?
— Конечно!
— А пожертвование в Рабочую помощь?
— Сделаем!
Оставил Скосырева делать политику, Рикардо — достраивать электростанцию, дороги и магазины. Офисным центром он займется чуть позже, когда Ося закончит агитационную кампанию — будет у нас, как на островах в Карибском море. В предрассветной дреме вспомнил виденную когда-то фотку трехэтажной халупы, в которой прописаны десятки корпораций, вроде Nestle, Xerox, Coca-Cola и так далее.
Надеялся поспать на аэродроме, да где там — моторы гудели, курсанты взлетали и садились, да еще радарная команда вцепилась, пришлось с ними колдовать над схемами. Ровно до того момента, как Барбара мягенько посадила У-2, а пилот-инструктор отрапортовал «Замечаний нет!»
Барбара расцеловала и его, и Севу, досталось и мне, что несколько сгладило раздражение от недосыпа. Так что в Овьедо я вполне пристойно вытерпел румынскую делегацию крупных, блин, знатоков автобронетанковой техники.
Мозг выедали они покруче моей бывшей жены Татьяны, оставшейся в XXI веке. Все им не так — груза «Атлант» должен брать больше, ездить быстрее, а бензина вообще не тратить. И не ломаться никогда.
А уж сколько они про танк наговорили, стратеги диванные! Пушка не та, двигатель не там, пулемет не тот, а гусеницы вообще нахрен не нужны. Ладно бы выслушивать такое от хоть что-то понимавших англичан, немцев или французов, но от румын??? Эпично просравших свое пафосное вступление в Первую Мировую, а во Второй стремительно воевавших на телегах.
И это при том, что трудами Сурина у нас нарисовался очень приличный танк, даже для начала сороковых! С наклонной броней в двадцать пять миллиметров, с достойной скоростью, ремонтопригодный — вполне конфетка. Естественно, продавали мы «экспортную» модель — с движком послабее и в пулеметном варианте. Пушка числилась опцией за дополнительные деньги.
Против пушки особенно выступал один румын, как ни странно, авиатор. Когда он выдавал очередную благоглупость, я натягивал американскую улыбку и рассматривал его кокарду — огромную, как его самомнение. Орел, крылья, лавровый венок, корона, все в золоте, дорого-богато.
Наконец, его оттеснил Сурин, а я долго еще раздувал ноздри и бормотал:
— Знатоки! Убивать надо таких знатоков!
