«…Записано от сказителя Перфильева, — прочел он. — Перфильев — слепой от рождения. Одет опрятно. Пользуется уважением односельчан как хороший рассказчик и знаток местных преданий. Кащей бессмертный в его сказках является типичным представителем вырождающегося купечества. Он чарочку не прочь выпить и побалакать с прохожим добрым молодцем…»
«Кто, Кащей или Перфильев не прочь выпить чарочку?» — подумал Веснин.
Подавив улыбку, он отошел от столика.
Знакомая старушка, дежурившая на выдаче книг, сказала Веснину, что Ронин не приходит заниматься уже давно, а ручку, которую он забыл в последний раз, она по ошибке отдала другому читателю, но, к сожалению, не помнит кому.
— Если вы увидите Ронина, передайте ему мои извинения. Ручку я непременно ему откуплю, если смогу такую найти. На ней было перо с иридиевым наконечником. Но я не теряю надежды, что мне ее еще вернут. Ведь в наш зал ходят такие культурные читатели, все с высшим образованием… Разве человек с высшим образованием может присвоить чужую ручку, если он взял ее по ошибке?
Старушка, чувствуя себя так безмерно виноватой перед Рониным, сама пошла в регистратуру, где отмечаются адреса читателей, и своим очень красивым, четким, тонким, так называемым
Она была даже настолько любезна, что выписала на карточку год рождения Ронина — 1906 и место рождения — город Бобруйск, Белорусской республики, а также место работы — лаборатория Всесоюзного химического общества имени Менделеева.
Веснин тут же из вестибюля библиотеки через справочную узнал телефон лаборатории и позвонил туда.
Ему ответили, что Ронин уволился по собственному желанию около двух месяцев назад, и дали номер телефона редакции журнала, где он, кажется, сотрудничает. В редакции ответили, что Ронин действительно время от времени приносит сюда рефераты и оригинальные статьи, но ни постоянным автором, ни лицом, связанным какими-либо обязательствами с редакцией, не является.
Домашнего телефона у Ронина не было, и поэтому ничего не оставалось, как поехать к нему домой с риском не застать. Правда, можно было послать ему письмо, но этот способ, как медленный и неопределенный, Веснин отверг.
Подойдя к двери, Веснин увидел вместо звонка два проводничка, которые торчали на разбитой деревяшке. Он протянул было руку, чтобы их замкнуть, но потом раздумал. Он вспомнил, что такие точно два проводника торчали некоторое время около двери у него дома, в Киеве, торчали до тех пор, пока его закадычный друг Толька Сидоренко не замкнул их, чтобы позвонить. И тут же погас свет во всем доме. Произошло короткое замыкание, потому что это были проводники не от звонка, а от лампочки.
Веснин постучал, сначала тихо, потом громко, кулаком, и, наконец, ногой.
— Кто там? — спросил изнутри натруженный, хриплый голос.
— Простите, мне к Ронину.
Дверь отворил сам Ронин. Его шея и уши были обмотаны зеленым шерстяным шарфом, а сам он был облачен в стеганый шелковый, очень потертый бухарский халат, отчего Веснин принял было его в полутьме передней за старуху.
Ронин сразу узнал Веснина и сердито заворчал:
— Не могли проводничков от звонка соединить, а еще инженер!
Ронин закашлялся, потом, несколько отдышавшись, пригласил Веснина в свою комнату и подал стул с таким видом, точно ничего неожиданного в этом посещении не было.
Веснин, сев на поданный стул, убедился, что стул этот был единственным в комнате, уставленном столами и столиками, этажерками и книжными полками.
На столах лежали всех размеров и любой толщины тетради, рулоны с бумагой, калькой и миллиметровкой. За одним из шкафов в углу стоял столик с грудой немытой посуды, позади столика помещалась походная раздвижная кровать, покрытая серым солдатским одеялом.
— Ну-с, — начал Ронин, — мы с вами занимались некоторое время генераторами сантиметровых волн, верно?
— Я и теперь этим занимаюсь и пришел с вами об этом говорить… правда, кажется, не совсем удачно. Вы нездоровы?
— Да, какой-то затяжной грипп или ангина, сам не разберусь.
— А врач что говорит?
— Видите ли, у современных врачей крайне мизерная эрудиция. Я пытался как-то поговорить с нашим районным терапевтом об общих принципах медицины. Мне, в частности, хотелось обсудить с ним, как с практиком, книгу академика Сперанского о теории медицины. Но я натолкнулся на ограниченность ремесленника. Он знает от сих пор и до сих пор, и все у него идет гладко, когда он выполняет зазубренные еще десять лет назад правила. Ничто у него не вызывает сомнений. Он действует с самоуверенностью шамана, не дерзающего вникать в суть тех ритуальных движений и жестов, каким его выучили. Признаться, у меня нет никакого желания доверять свой организм ни одному из этих подписывателей рецептов, изрекателей диагнозов, знахарей, вооруженных стетоскопом.
Ронин, хотя и довольно глухим вследствие болезни голосом, говорил с такой силой убеждения, с таким жаром, так искренне, что, несмотря на свой оригинальный шлафрок и шерстяной шарф, показался Веснину очень приятным, даже внешне приятным, собеседником.
