Веснин свернул на Университетскую набережную. Третий раз в жизни проходит он этой дорогой к академическому дому. Как знакомы, как близки стали ему и гранитные глыбы, обхватившие берега Невы, и серые ступени, спускающиеся к самой воде! А вот и два загадочных льва с человеческими лицами, с высокими уборами на гордо поднятых головах.
Веснин подошел вплотную к одному из этих монументов и еще раз прочел стершуюся, едва различимую надпись на пьедестале:
СФИНКС
ИЗ ДРЕВНИХ ФИВ В ЕГИПТЕ
перевезен во град святого Петра в 1832 году
«Столетие, которое эти полулюди-полульвы провели на берегах Невы, — думал Веснин, — равно лишь одному мгновенью по сравнению со всей их историей, которая своими корнями уходит в глубь тысячелетий. Еще мифический царь Эдип вынужден был разгадывать загадки Сфинкса. Легенда о сфинксах существовала за тысячелетия до возникновения мифа о царе Эдипе».
Глядя на это равнодушное лицо, на полную величия и царственного покоя позу льва, Веснин старался угадать мысль мастера, который несколько тысячелетий назад дал этому камню такую долгую жизнь. Знал ли тот голый египтянин (ведь в те времена даже чиновники фараона ходили лишь в коротких кожаных передниках), ведомо ли было тому мастеру, что он работает на тысячелетия? Или это был его каждодневный обычный труд, работа, случайно уцелевшая для потомства и далеко не лучшая?
Давно засосали пески древний город Египта — Фивы, а сфинксы живут. Обнаруженные случайно, эти изваяния были привезены с берегов Нила на берега Невы.
«Во времена Древнего Египта, — думал Веснин, — здесь, на этих суровых берегах, вероятно, могли быть лишь стоянки неолитического человека… Наша работа, наш труд, — продолжал свои рассуждения Веснин, — вот что может остаться после нас… Надо еще больше трудиться, работать еще интенсивнее… Мы стремимся к счастью для всех. А этого можно достичь лишь трудом — упорным, напряженным трудом».
Он подошел к университетскому дому и по привычке взглянул на окна квартиры Мочалова. Они были ярко освещены, но, против обыкновения, не зашторены.
«Значит, дома!» — обрадовался Веснин и с легким сердцем вошел в подъезд.
Уже поднявшись на третий этаж, он услыхал, как наверху хлопнула дверь и по лестнице кто-то стал спускаться вниз.
«А вдруг это Мочалов? — подумал Веснин и отступил в темный угол лестничной площадки. — Если это действительно Александр Васильевич, то неудобно задерживать его на ходу. Лучше я позвоню ему позже, когда он вернется домой, и приду к нему в тот день, который он мне назначит».
Веснин поднял голову и увидел спускающегося вниз по лестнице Студенецкого. Константин Иванович держал свою шляпу в левой руке. Он шел, размахивая правой рукой, и бормотал себе в бороду нечто вроде «гм, гм» или, возможно, «бам, бам», а быть может, ни то, ни другое. Слов Веснин не мог разобрать.
За время работы на заводе ему приходилось видеть технического директора и смеющимся и раздраженным, но разговаривающим с самим собой вслух Веснин не видел Студенецкого никогда.
Пальто Константина Ивановича было распахнуто, хотя снизу, из подъезда, тянуло промозглым ноябрьским холодом.
Студенецкий прошел мимо Веснина, не заметив его. Володя перегнулся через перила и следил, как серебрилась борода и розовела шея Константина Ивановича при тусклом лестничном освещении.
Когда выходная дверь хлопнула за Студенецким, Веснин поднялся на четвертый этаж.
Перед дверью, ведущей в квартиру Мочалова, он остановился. Не сразу решился он нажать кнопку звонка. И хотя Веснин уже не был тем робким, неуверенным в своих силах, начинающим конструктором, каким он впервые пришел сюда несколько месяцев назад, он испытывал такое же, если не большее, волнение при мысли о свидании с Мочаловым. Проект, который он принес с собой, отнюдь не умерял, а скорее, напротив, еще усиливал робость Веснина от ожидаемой встречи.
Есть нечто трогательное в трепете ученика перед любимым учителем.
Веснин был горд тем, что в руках у него на этот раз сделанный по всем правилам проект; плохой ли, хороший ли, но подробный чертеж, который можно прочесть, не требуя дополнительных пояснений. Он не страшился выслушать даже отрицательное суждение об этом проекте. После поездки на станцию Медь Веснин чувствовал себя достаточно сильным, чтобы все заново еще продумать и еще переделать, если Александр Васильевич предложит это ему.
И все-таки сердце снова билось, как в детстве, когда он впервые перешагнул через порог метеостанции.
Веснин позвонил.
Дверь отворила девочка лет четырнадцати. У нее был такой же короткий нос, как у Мочалова, те же широкие плечи, тот же взгляд. Веки у девочки немного припухли и были красны, глаза казались усталыми.
«Как она похожа на отца!» — подумал Веснин.
Улыбнувшись, он сказал:
— Мне к Александру Васильевичу;
Круглые брови девочки поднялись, губы дрогнули:
— Папа умер внезапно три дня назад.
