— К каждому подходили их девушки, а я все ждал и ждал вас. Понимаете, — улыбнулся Рубель, — у меня уже годы не те и чин немного побольше. Чувствую, что чертовски неловко стоять с этими юнцами перед проходной, да очень хотелось повидать вас. Тут подходит ко мне одна из ваших работниц и спрашивает: «Вы, должно Сыть, Клавдию ждете? У них сегодня общецеховое комсомольское собрание. Кончится, наверно, поздно. Но если у вас есть билет в кино лишний, я с удовольствием пойду с вами». Потом я дозвонился в конце концов в лабораторию и узнал, что вы в командировке. Послал вам письмо на завод. Но, не дождавшись ответа, решил рискнуть: узнал в адресном столе ваши координаты и пошел, как говорится, «на ура».
Рубель и Веснин вышли на Невский проспект. В те годы еще не было свободной торговли, была карточная система распределения товаров, витрины магазинов не сияли обилием огней, и потому плакаты кинотеатров казались особенно яркими. На окруженных гирляндами разноцветных лампочек афишах был изображен Чапаев в папахе и бурке верхом на коне.
— Видели вы этот фильм? — спросил Рубель. — Я смотрел два сеанса подряд. Плохой я ценитель искусства, но думается мне, что эта вещь замечательная. Здесь говорится о жизни и смерти. Смотрел картину и вспомнил, как меня дед на германскую войну провожал. «Не бойся, говорит, умереть. Мы рождены на смерть, а умираем на жизнь». Он это, конечно, по-своему понимал. А я теперь понимаю это, как нас диалектика учит…
— Да, да, — отозвался Веснин, — уже в самом понятии рождения заключено понятие смерти.
— Жизнь, Владимир Сергеевич, — это лишь один миг. До нас жили, работали, мыслили. Не в один век, не в одно тысячелетие человек научился считать звезды, видеть дно морское, проникать в недра атома и в миры, лежащие вне нашей вселенной. И мы с вами умрем. Но думать надо не об этой короткой жизни и не о той несуществующей загробной, которую подразумевал мой дед, а о той жизни, которой живет Чапаев и которой будет — несомненно, будет! — жить Мочалов.
— Я только что был у него дома, — сказал Веснин.
— Я был третьего дня на похоронах, — отозвался Рубель.
За столиком в ресторанном зале Октябрьского вокзала, под пальмой, которая казалась сделанной из крашеной жести и войлока, под шум джаза, прерываемого далекими гудками паровозов, Рубель и Веснин говорили осенью 1934 года о лучах, которые пройдут через дым и туман, так горячо, словно магнетронный генератор сантиметровых волн должен был пойти на вооружение армии и флота не позже, чем завтра.
— Дело здорово продвинулось с того времени, как мы с вами беседовали в моей каюте на борту крейсера «Фурманов». Впрочем, оно, оказывается, двигалось и до нашей встречи и сейчас идет все вперед. Но я тогда этого еще не знал. Мы, эксплуатационники, ведь бываем в курсе только того, что уже принято на вооружение. То, что еще разрабатывается в исследовательских институтах, не всегда доходит до нас. В наших отечественных лабораториях, оказывается, давно велись опыты по созданию коротковолновой аппаратуры для решения задач навигации и артиллерийской стрельбы: Я здорово отстал, и мне придется опять учиться, учиться… и, пожалуй, покрепче, чем меня в свое время учил Алексей Николаевич Крылов. Радиометоды все шире входят в практику. Развилась новая наука — радионавигация. Аппаратура для радиообнаружения все совершенствуется. Строятся радиомаяки. Теперь научились точно определять радиоволнами расстояние до объектов — это радиодистанциометрия. Наконец, есть уже приборы, которые могут дать наблюдателю координаты цели, лоцировать цель — это
Рубель говорил, торопливо отхлебывая чай и то и дело сличая свои ручные часы с громадными стенными, висящими над стойкой в буфете.
Веснин слушал, не перебивая, изредка поддакивая. Ему казалось, что стрелки приближаются к минуте расставания с Рубелем неестественно быстро, и он тоже, подобно своему собеседнику, часто сверял свои часы со стенными.
