«Собственно говоря, почему технический директор крупного завода не имеет права на отдых? — рассуждал он. — Что касается Френсиса, этого мелкого жулика с птичьим носом, этого сорокопута на посту консультанта от электроники, то какое мне до него дело? Завтра он навсегда уезжает из СССР. Никогда он сюда не вернется, и никогда в жизни мне не доведется с ним встретиться. Посмеет ли кто-либо упрекнуть меня в том, что я поддался на шантаж, что меня взяли на испуг? Нет, нет, тысячу раз нет! Я всегда, во всех случаях жизни держал себя на высоте, как и подобает гражданину великого Советского Союза».
Если бы Константин Иванович был уже дома, то, несомненно, крикнул бы «ура», но сейчас ограничился тем, что откозырял стоящему на посту милиционеру, который усмехнулся и ответил тем же.
По наблюдениям этого постового, молодежь, подгуляв, дерзит представителям ОРУДа, а старички «под шофе», наоборот, стремятся выразить почтение.
В этот вечер Константин Иванович ни разу не вспомнил о сантиметровых волнах и не открывал свой голубой портфель. Он позволил себе временно забыть о папке с материалами по магнетронам, которые могли ведь подождать и до завтра.
На другой день, в субботу, на заводе с самого утра начались неприятности. Представитель из главка проверял распоряжение о переводе всей откачки на паромасляные насосы вместо ртутных. Потом был крайне неприятный разговор с Артюховым. И в этот день до самого вечера Константин Иванович тоже так и не заглянул в свой портфель.
В воскресенье Константин Иванович проснулся, как всегда, ровно в шесть. Еще лежа в постели, он стал вновь продумывать свой вчерашний разговор с Артюховым.
Вчера секретарь партийного комитета говорил с техническим директором скупее и короче, чем обычно. Было ясно, что он сдерживался, чтобы не сказать вслух все то, что думал. Он сказал далеко не все, что мог бы сказать. И когда Студенецкий припомнил весь разговор от слова до слова, он задумался над невысказанной вслух основной мыслью Михаила Осиповича. Хотя речь шла о насосах, но суть дела заключалась в осуждении равнодушного отношения технического руководства к изобретательству на заводе и к молодежи из инженерно-технического состава. Короче, имелся в виду в том числе все тот же Веснин.
Константин Иванович мог бы сказать Артюхову: «А кто в молодости помог мне или вам? Истинный талант всегда найдет свою дорогу. Почему теперь считается долгом волочить кого-то на помочах? Прежде этого не делали, а если провести статистический подсчет, то окажется, что в среднем усовершенствований и изобретений делалось не меньше. У юности все впереди. Это они должны содействовать нам, а не мы отдавать им последние силы. На скачках каждый бежит за себя, а не двое за одного. В этом безусловно прав был болван Френсис».
Но тут Студенецкий вспомнил еще и другие слова, сказанные тем же Френсисом при несколько иной ситуации:
«Веснин — вот что мне показалось интересным на вашем заводе!» — И вслед за тем резкий птичий возглас: — «Вы его недооценили? Нет, вы его сознательно затираете».
— Ложь! — так же, как тогда в автомобиле, возмутился сейчас Константин Иванович. Но теперь это возмущение относилось к Артюхову.
Он вскочил с постели, сунул ноги в туфли, набросил на плечи халат и зашагал взад и вперед по комнате.
«Почему вы, дорогой товарищ Артюхов, — мысленно произносил Студенецкий, — заставляете меня принимать всерьез ребяческий лепет, небрежный технический этюд, черновик? Вы хотите учить меня отношению к моему делу, но вы ведь совершенно здесь не компетентны. Авторские заявки, подобные той, за внимание к которой вы так ратуете, поступают в Комитет по делам изобретений тоннами…»
— Фу! — Студенецкий остановился посреди комнаты. — Фиии, как сказала бы Наталья Владимировна. Весь этот разговор — дурной тон…
«Совершенно верно. Я способен на кое-что большее, чем пустые слова. Я могу сам разработать и подарить нашей отечественной промышленности этот магнетрон, являющийся якобы изобретением Веснина и Ронина. Я покажу вам, друзья, как это делается по всем правилам искусства — lege artis. Но мне, когда я был в возрасте Веснина, приходилось работать самому».
Оставив, таким образом, в этой воображаемой дискуссии последнее слово за собой, Константин Иванович взял мохнатую простыню и пошел в ванну.
Полчаса спустя, одетый, выбритый, выпивший уже свой утренний кофе, Студенецкий сидел за письменным столом. Он предвкушал удовольствие хорошо поработать сейчас, когда голова так ясна и свежа.
Плотная, чуть желтоватая бумага с водяными знаками, отточенные карандаши, перья, счетная линейка, угольники…
Давненько, однако, он не работал дома.
К тому же его вдохновляли тщеславие и жажда мести, не грубой, не наглой, но мести красивой, джентльменской.
«Хотите магнетрон? — мысленно спрашивал он своего воображаемого оппонента. — Прекрасно, великолепно: будет вам и магнетрон».
Студенецкий решил составить проект нового отдела лаборатории завода, отдела, который будет заниматься специально и исключительно магнетронами сантиметровых волн.
