Наталья Владимировна обычно не лжет. Да и лгать ей сейчас было не к чему. Она сказала, что этих бумаг в портфеле не было и что портфель был не заперт.
Студенецкий закрылся у себя в кабинете и лег на диван. Предстояла довольно трудная задача: проследить мысленно весь свой позавчерашний день, шаг за шагом, минута за минутой.
Но вспоминалось иное. То робкая невестка Артюхова, Дуня, как она вошла в комнату, неся на вытянутых руках поднос, полный горячего печенья. То влюбленный взгляд Веснина тогда в цеху, когда Константин Иванович стал говорить о будущем производства радиоламп, о полной автоматизации всего технологического процесса… И возы, возы, медленно волочащиеся возы с приданым Натальи Владимировны, тающие снежинки на ее ресницах и ее мягкая коса…
Постепенно Константин Иванович отстраняет, гонит от себя прихотливые, своевольные образы, хранящиеся в памяти, и сосредоточивает свое внимание на том, что связано с тонкой плотной книжкой в синем переплете.
Когда Студенецкий, приводя в порядок бумаги Мочалова, впервые взял в руки эту синюю тетрадь и раскрыл ее, ему показалось, что она еще теплая, живая, словно ее только что листал сам Мочалов, — так характерны и своеобразны были отдельные мысли, формулировки. Записанные наспех фразы и вычисления поражали своей точностью и красотой. Эту область техники Константин Иванович считал собственным своим поместьем, и чужие исследования в этой области рассматривал как посягательство на свои права.
«Да, если б Мочалов прожил еще лет десять, двадцать…»
К Мочалову мертвому Студенецкий уже не ревновал электронику.
«Умер, — думал он о Мочалове, — такой молодой, такой молодой…»
Студенецкого всегда страшила мысль о возможности умереть. Он избегал ходить на похороны.
В сущности, эта книжечка ничем не отличалась от других черновых бумаг… На последней странице нетвердой рукой, неровными буквами было написано: Инженер
Студенецкому было неприятно там, в кабинете покойного, держать в руках и листать эти черновые и отчасти интимные записи. И вот тут-то эта книжечка была опущена в портфель, с тем чтобы просмотреть ее на досуге, в другой обстановке. Назавтра комиссия принимала литературное наследство Мочалова, составлялась подробная опись. Ввиду отсутствия академика Волкова Константин Иванович сам руководил работой этой комиссии, и ему неловко было вынуть записную книжку Мочалова из собственного портфеля. Так она и осталась там, не попав в общую опись. Константин Иванович решил, что сможет внести эту тетрадь в список впоследствии, дополнительно, как «случайно обнаруженную», как находку.
Он сел, вынул из кармана носовой платок и вытер лоб: «Фу, какая ерунда! Как это так «случайно обнаруженная»? Где же я мог ее случайно обнаружить?»
Он скомкал носовой платок и снова сунул его в карман.
«Где? Позвольте, да хотя бы в кабинете научно-технического совета в правлении Треста слабых токов, в потайном ящике письменного стола».
Этот грандиозный стол когда-то заказывал сам Студенецкий, о потайном ящике знал он один.
«Простите, а вы совершенно уверены в том, что этот ящик известен только вам?» — живо возник в его воображении образ старшего лейтенанта Главного Политического Управления товарища Бархатова.
Константин Иванович встал и подошел к окну.
«Кончено. Этой записной книжки никто не видел, нигде она не значится. Следовательно, ее у меня не было и нет. При чем тут какой-то потайной ящик?»
Он снова сел к письменному столу. Теперь он был почти спокоен.
«Стенограмма доклада — это машинописный материал. Копии давались ряду лиц. Трудно было бы все с точностью учесть, за копии никто из получивших не расписывался. Могло случиться, что я получил, а мог и не получить, мог передать кому-либо, а тот не вернул… Да и вообще, кто меня об этой стенограмме спросит? Что касается статьи Веснина и Ронина, то этот материал Ронин дал Алле Кирилловне. Она, конечно, сделала в своем регистрационном журнале пометку, кому именно передана бумага, но дальнейшее — это уже не ее ума дело. Да, у Аллы Кирилловны есть запись об этой бумаге, но не Алле Кирилловне знать, что было предпринято с этой бумагой. Кроме того, ведь это всего лишь копия.
Совершенно невосстановимым документом, следовательно, можно пока считать только записную книжку Мочалова. Но кто о ней знает? По-видимому, никто. Показания Ольги Филаретовны, супруги Мочалова, не могли бы иметь значения. Хотя она и была его секретарем, но она не инженер, не математик, не физик. Вряд ли, даже будучи опрошенной — что, конечно, трудно предположить, — она могла бы толком рассказать, о какой тетради идет речь. Что понимает она в этих тщательно оберегаемых ею от пыли и сырости бумагах? Кто будет спрашивать ее о тетради, которая никому не ведома?
