«…
Он еще смеется, но не может оторвать взора от лежащего на боку кузова машины, который готов обрушиться.
«Какое оно темное, это днище кузова! — думаем Константин Иванович. — Бездельники! Что они делают там, в гараже? Рулевые тяги обросли грязью… Еще немного отползти…»
Он думает, что если бы верить в загробную жизнь, то надо бы радоваться, стремиться к тому, что должно сейчас произойти.
«Нет! Нет! Надо действовать при жизни, при здешней жизни, при жизни здесь, на земле… Если б даже и наступило за гробом свиданье…
И снова звучит оркестр, мощно, стройно, красиво, и снова Шарлотта умоляет, зовет его к жизни.
За кузовом «Линкольн-Зефира» Студенецкий видит кабину грузовика, видит искаженное ужасом лицо водителя, видит руки, которые судорожно крутят руль…
Кузов «Линкольн-Зефира» нависает совсем близко, и Константин Иванович видит свежий излом металла лопнувшей тяги рулевого управления. Он делает отчаянное усилие, напрягает мышцы всего тела. Ему кажется, что он уже уполз далеко, далеко… Но он остается недвижим. Его пальцы лишь слабо царапают дорожную пыль.
Гигантская электронная лампа в руках Аладдина вспыхивает нестерпимо жарким белым накалом. Оглушительная басовая нота звучит в ушах Константина Ивановича, и сознание его гаснет.
Хотя авария со Студенецким произошла в выходной день, на следующее же утро рабочие и служащие завода, встречаясь в проходной, уже обсуждали это событие.
Пожилых беспокоила участь старика директора, молодых интересовали подробности происшествия. Некоторых томила неизвестность, кто теперь будет И. О. (исполняющий обязанности) или Вр. И. О. (временно исполняющий обязанности) технического директора.
Веснин узнал о событии с опозданием. После выходного у него был отгул за дежурство по лаборатории.
На следующий день, войдя в зал бригады промышленной электроники, Веснин прежде всего увидел и услышал Муравейского. На этот раз Михаил Григорьевич восседал не на своем вращающемся кресле, а на лабораторном столе Веснина, за которым сидели два новых практиканта, присланных в бригаду.
Один — долговязый украинец Гриша Левенец, другой — скромный и розовый Игорь Капралов.
Михаил Григорьевич не счел нужным приглашать их в «аквариум» и разглагольствовал с ними без особого энтузиазма. Увидев Веснина, Муравейский оживился и спрыгнул со стола.
— Про последние потрясения в дирекции слыхали?
— Про «Линкольн-Зефир»? Да. Вы запаздываете, Миша. Я бы не принял вас на работу, если бы был назначен редактором «последних известий».
— От этого пострадали бы ваши читатели. Нам сообщают из авторитетных источников, что приехал вчера на завод начальник Главного управления Дубов. С ним туча народа из планового отдела. Проекты Студенецкого забракованы.
— Почему вы всегда так радуетесь чужой беде?
— Напротив, в данном случае остается только позавидовать чужой удаче. Жукову и Артюхову придется испить всю чашу. А Константин Иванович в это время отлежится в больнице ЦЕКУБУ, а там, глядь, прямо из хирургического отделения и выскочит в академики. Он освобожден от всех нагрузок, связанных с производственной должностью, и, следовательно, может прыгнуть в науку; шестьдесят лет — самая пора для прыжка. Или сейчас, или уже никогда. А впрочем, для его славы, — а он очень тщеславен, — ему выгоднее было бы сейчас никуда не прыгать, а спокойно скончаться. Он не попал бы в академики, но остался бы сиять в веках, как талантливый русский инженер. Умереть, пока твое время не прошло, — это тоже искусство. Вот Маяковский это сумел. Но у Студенецкого нет чувства времени, он будет еще полвека, ссылаясь на свои немощи, жить и не давать житья другим.
Веснину был неприятен этот разговор. Но явное неудовольствие Веснина и жадное внимание практикантов подзадоривали Муравейского:
— Как только Дубов попытается ухватить нашего старикана за жабры, — продолжал Михаил Григорьевич, — тот снова напомнит присутствующим, что счет дней его уже измерен. Нет, право, будь я на месте Студенецкого, мне после таких заверений стыдно было бы так долго жить.
В зал вошел заведующий теоретическим отделом лаборатории Кузовков. Как всегда, свежий, розовый, с неизменным хохолком на макушке, он был облачен, по своему обыкновению, в длинный и просторный белый халат с четырьмя карманами.
Веснин стал с жаром рассказывать Кузовкову о кольцах связи.
— Да, магнетрон — это интереснейшая проблема, — вздохнул Кузовков. — Э-э, просто обидно, что мне уже почти не придется этим заниматься. Признаться, я огорчен, огорчен…
