— Печальный памятник, не правда ли? Пришел взглянуть в последний раз, — сказал Оленин, подходя ближе к карьеру. — Я за расчетом приходил, — продолжал он. — Новый руководитель круто завернул гайку. Начальников отделов всех сменили, групповых инженеров и половины не осталось из тех, кто был при Александре Васильевиче. Даже младших научных сотрудников, кто непосредственно работал с Мочаловым, тоже рассчитали. Кого — за то, что нет ученой степени, кого — по сокращению штатов. Все очень прилично, все обоснованно, тихо, без шума, без лишних разговоров. Не придерешься… И оборудование, как видите, все выкорчевали… — Оленин печально за смеялся. — Они теперь термин новый нашли: предыдущая тематика… То есть порочная, значит. А машины… машины, видите ли, тоже виноваты. Студенецкий еще при этом изволит шутить: «Я, говорит, и на заводе начал с того, что выбросил все оборудование. И стали мы вместо осмиевого порошка ставить в лампочки вольфрамовую нить». Меня, — продолжал Оленин, — Мочалов хотел привлечь в группу, которая, по его замыслу, должна была заняться магнетроном. Вместе с Рониным, когда он у нас здесь работал, мы проектировали все это оборудование… А вы, я слыхал, и теперь продолжаете работать на заводе над сантиметровыми волнами? Так вот, только кликните клич!
Веснин пожал руку собеседника:
— Непременно. Будем работать вместе. Я в этом твердо уверен. Отдельные люди могут ошибаться, от дельные руководители могут оказаться не на своем месте. Но наше дело нужно Советской стране. И мы должны работать!
Инженеры вместе пошли к трамваю.
— Помните, — снова начал Оленин, — ведь вы заходили ко мне тогда с Александром Васильевичем. Помните, что даже в ту минуту, когда Мочалов был очень рассержен, он все же посмотрел в окно. Из окна видна аллея. На этой аллее у нас была установлена волноводная линия.
— Да-да! — подхватил Веснин. — Их нельзя было не заметить, эти длинные медные трубы и ребристые белые изоляторы на фоне темно-зеленой листвы. Помню, как улыбнулся Мочалов, когда он глянул в окно.
— Если б вы знали, — продолжал Оленин, — как Александр Васильевич любил эту работу! Он часто приходил в мою комнату, просто чтобы посмотреть на волноводные линии, как они сияют на солнце. Ведь это было так ново, так отлично от всего, чем до того занималась радиотехника! Волны в оковах, — говорил, бывало, Александр Васильевич… Когда же в наш институт пришел Студенецкий, то эти работы были прекращены первыми. А затем я увидел, что волноводы лежат на земле, изрезанные в куски. Понятно, волноводы оказались ненужными потому, что работу пожелали вести в другом направлении. Это понятно. Но для чего нужно было рубить трубы на куски? Разве нельзя было все разумно демонтировать и использовать это оборудование для новых работ? Зачем они резали трубы? Их можно было разнять в стыках. Но ломать, рубить, резать! Ради чего? Что движет Студенецким? Самолюбие, тщеславие, месть? Ненавижу это низкое усердие рабской души, которое многие принимают за истинный энтузиазм!
Веснин кипел возмущением еще более сильным, чем его собеседник. Но Оленин смотрел на него, как на старшего, ждал от него участия и совета. Это заставляло его быть немногословным, сдержанным.
У поворота шоссе Оленина и Веснина нагнал молодой человек в синем свитере, в пальто нараспашку. Это был Геннадий Угаров — старший научный сотрудник ионосферной станции.
— Послушайте, — обратился он к Оленину, — что делается у вас в ГЭРИ, что же это такое? Пять раз я записываюсь на прием к Студенецкому и не могу попасть. То он занят, то уезжает перед самым моим носом. А дело ведь у меня к нему не шуточное. Речь идет о литературном наследии Мочалова. Я секретарь комиссии и не имею возможности с ним встретиться. Академик Волков здесь проездом был, так и то сам даже разыскал меня… А этот!
— Пойдемте, Геннадий Иванович, взгляните, — предложил Веснин и повернул обратно к песчаному карьеру.
Когда инженеры подошли к кладбищу машин, Оленин сказал:
— Оборудование, даже устарелое, полагается сдавать на соответствующие склады, передавать другим организациям, которые занимаются соответствующей тематикой, а не выбрасывать…
— Я предвижу, — ехидно улыбнувшись, перебил Оленина Угаров, — чем вы закончите свою речь. Вы скажете, что, несмотря на свое возмущение, вы не могли с кем бы то ни было обсуждать действия нового директора по той причине, что вы лично им обижены и что ваше выступление может быть воспринято, как сведение личных счетов.
Оленин покраснел.
