— Его карьера в ГЭРИ, — подхватил Угаров, — несомненно, кончится тем же и без нашего вмешательства. Там есть своя партийная организация, и там есть люди, преданные интересам родины. Но сейчас не время ждать, пока события будут развертываться сами собой. — Угаров обернулся к Оленину и, как показалось Веснину, посмотрел на Олега Леонидовича зло, даже презрительно: — Не признаю непротивленцев!
— Товарищи, — смутившись, произнес Оленин, — пойдемте ко мне. Я привык в решительных случаях жизни советоваться с самым близким для меня человеком — с женой. Кроме того, домработница расторгла с нами трудовой договор и поступила на завод… Таким образом, я в данный отрезок времени должен посидеть дома с ребятами, чтобы дать возможность жене сделать необходимые покупки.
— Ладно, — улыбнулся Гена, — к вам так к вам. Хотелось бы уже окончательно договориться и принять решение.
— Поехали, — согласился и Веснин. — Конечно, если мы вам, Олег Леонидович, не помешаем.
— Жена будет очень рада, — просиял Оленин. — Она умница и честный человек. А вас, Владимир Сергеевич, она к тому же уже немного знает со слов Арнольда Исидоровича Ронина.
Веснин вспомнил, что он тоже немного знаком с женой Оленина, что жена Оленина — это та самая смуглая молодая особа, которую он встречал в читальном зале Публичной библиотеки, когда она изучала там родословную Василисы Премудрой и Кащея Бессмертного, а также обсуждала степень
По дороге к Оленину молодые люди горячо обсуждали будущее магнетронных генераторов и триодов.
Едва Олег Леонидович отпер своим ключом дверь квартиры, как к нему с воплем «Папа!» кинулись двое ребят — мальчик лет шести и девочка лет трех.
— А мама ушла, — наперебой защебетали они, — мама сказала, чтобы ты разогрел обед.
Все вместе пошли на кухню. Олег Леонидович вымыл руки, подпоясался кухонным полотенцем и стал накачивать примус.
Дети наперебой давали ему советы. Не ограничиваясь теоретическими указаниями, они схватили по ложке и полезли в кастрюлю, а потом, когда их оттащили от примуса, они этими же ложками принялись хлопать друг друга по лбу. Мальчика звали Руслан, девочку — Людмила.
— Руслан Олегович, — сказал Угаров, — стыдись, ты же мужчина! — И он отобрал у мальчика ложку.
Между тем вернулась жена Оленина, Ия Юльевна Нельская, и приняла горячее участие в беседе о судьбах магнетронных генераторов и о перспективах техники сантиметровых волн. Позже она здесь же, на кухне, помогла Гене Угарову отредактировать и перепечатала на машинке письмо в главк.
— Ни я, ни вы, — говорил Оленин своим гостям, — не владеем литературным русским языком. Ия Юльевна — член группового комитета детских и юношеских писателей при Детгизе.
— Ваш Студенецкий — нечто ужасное! — восклицала Ия Юльевна. — Не может быть никаких сомнений в том, что именно он скрыл, утаил, кому-то передал тетрадь Мочалова! Это настоящий Змей Горыныч, человек с двойным дном.
— Ну, второе дно мы ему вышибем! — решительно сказал Угаров.
Но тут Руслан плюнул в Людмилу, а Людмила швырнула в него булкой.
— Вот обстановка, — сказал Оленин, — в которой живет член групкома писателей, кандидат в члены Союза советских писателей.
— Сервантес работал не в лучшей обстановке, — живо возразила Ия Юльевна, — но скажем прямо: книга у него получилась не хуже тех, над которыми тружусь я и многие из моих современников.
На тех, кто удостаивался бывать у него дома, в его кабинете, пристрастие Константина Ивановича к монументальным вещам, к порядку, к симметрии производило обычно сильное впечатление.
Внимание входящего останавливал массивный, очень длинный, как барьер в тире, письменный стол, покоящийся на двух полированных прямоугольных тумбах. На стене позади стола, наподобие мишеней, висели заключенные в рамки и застекленные грамоты: диплом о присуждении Константину Ивановичу Студенецкому «Заморской премии» английского Института инженеров-электриков за статью, опубликованную в 1926 году в «Трудах» этого института; Почетная грамота Ленинградского отделения ВНИТОЭС[8] инженеру — ударнику первой пятилетки К. И. Студенецкому; диплом отца Константина Ивановича — Яна Сигизмундовича Студенецкого об окончании Высшей горной школы в Льеже в 1872 году.
Пропустив гостя вперед, Константин Иванович затем шествовал к письменному столу, не торопясь огибал его и останавливался подле солидного дубового кресла с резным павлином на спине. Милостивым кивком пригласив вошедшего занять один из двух стульев, стоящих перед столом, хозяин опускался в свое кресло. Включив настольную лампу, укрепленную на постаменте в виде александрийской колонны, он начинал беседу. Сидя позади монументальной лампы, Константин Иванович, сам оставаясь в тени абажура, спокойно наблюдал того, с кем говорил.
Геннадий Угаров ворвался в кабинет, нарушив все обычаи.
— Сядемте, Константин Иванович, — сказал он, — у меня к вам серьезное дело.
