— Совершенно верно. Так именно я думал. Но человеку свойственно ошибаться. Многих современных электриков занимает идея лучей сантиметровых волн. Сегодняшняя проблема построения мощного генератора сантиметровых волн пока еще подобна поискам философского камня в средневековье. Вы скажете: из алхимии выросла химия. Согласен. Но отдельная фраза или, допустим, формула даже такого маститого ученого, каким был Мочалов, нисколько не проясняет тумана, которым окутано все это дело.
— Как знать… Смотря по тому, кто прочел эту, как вы говорите, отдельную фразу или формулу, — сказал Угаров.
Он думал при этом о тех нескольких страницах, которые он с разрешения Мочалова сфотографировал когда-то из синей тетради, о том, как много он почерпнул тогда, разобравшись в формулах.
— Не всякому, конечно, дано понять идеи Александра Васильевича, не всякий способен использовать этот материал, — продолжал Угаров, — но есть ведь люди, которые жаждут… которые…
— Молодой человек, — отеческим тоном возразил Константин Иванович, — неужели вы думаете, что подобные мысли не мучили меня в связи с пропажей этой злополучной тетради? И если бы я не был убежден в том, что использование разбросанных в этой тетради мыслей о сантиметровых волнах любой другой страной может быть нам только полезно, если бы я не был в этом убежден, то я давно забил бы тревогу.
Услыхав о «любой другой стране», Гена насторожился. Дело, выходит, обстояло далеко не так просто. Может быть, не он вовсе должен был вести этот разговор о записках Мочалова? Может быть, следовало сразу сообщить свои соображения людям более опытным? Он даже немного испугался.
Подобными жалкими словами успокаивал себя Студенецкий, — девиз лучшей информационной службы западных стран, девиз британской разведки: «Вводи противника в заблуждение и направляй на ложный путь». Всем известно, что во время первой мировой войны англичане нарочно дали Германии возможность похитить ложные чертежи построенных в Англии танков. Сколько сил и средств потратили немцы на организацию производства этих никуда не годных машин!
Подобными жалкими словами успокаивал себя Студенецкий осенью прошлого года, обнаружив пропажу тетради. Гена уже не курил. Его ужаснуло так свободно высказанное предположение, что тетрадь Мочалова изучают уже где-то в государствах, враждебных Советскому Союзу. Все, что он когда-либо читал, слышал, видел в кино из области, имеющей отношение к шпионажу, возникло в его памяти, и примеры, один трагичнее другого, вставали в его воображении. Неимоверных усилий стоило ему сидеть спокойно и молча слушать благодушные реплики Студенецкого.
— То, что я видел в тетради Мочалова, — продолжал, закругляя свою речь, Константин Иванович, — на мой взгляд, равносильно этим ложным, специально подброшенным для дезинформации чертежам… Признаюсь, — несколько обеспокоенный молчанием своего собеседника, снова начал Константин Иванович, — все же я сделал одну, так сказать, тактическую ошибку: я счел не совсем удобным своевременно изложить публично свою точку зрения о содержании пропавшей тетради покойного академика.
— Согласен, вы действительно сделали ошибку; — мрачно произнес Угаров, — но ошибку совсем иную. Вы не скрыли, а, напротив, поторопились изложить свое мнение о Мочалове, причем сделали это публично, в печати.
Студенецкий не носил очков и мог читать самый убористый шрифт, не отдаляя его от глаз, как это делают дальнозоркие старики.
Но когда Гена развернул перед ним газету за 14 ноября 1934 года, Константин Иванович слегка отшатнулся, увидев подчеркнутую красным карандашом свою фамилию среди других под некрологом Мочалову:
