Френсис подошел к вешалке и надел свой пиджак, от чего стал шире в плечах, стройнее и представительнее. Посмотрев через высокое плечо пиджака своими круглыми глазами на Веснина, он вздохнул:
— То, о чем вы говорите, могло случиться только потому, что язычники были слишком гуманны. Возьмем бедняжку Таис, знаменитую язычницу, которая надумала вы звать на дискуссию христианских монахов. И что же? Эти бородатые, вшивые неучи в ответ на ее изящнейшие философские построения ничего не могли сказать. Их языки были для этого слишком тупы, ум не развит. И вот, чтобы покончить с этим делом, христиане набрали острых раковин и заживо содрали с язычницы ее нежное мясо… Нет, не перебивайте меня… — поднял руку Френсис, словно защищаясь от Веснина, — не перебивайте, я еще не кончил. Я хочу сказать, что вы нас совсем не знаете, не хотите знать. На каждое мое слово у вас уже готово десять возражений, которые, однако, кажутся вескими только вам самому. Все ваши тирады я могу отпарировать, могу вам на все ваши моралите ответить: а поезжайте-ка вы хоть в Вену или даже хотя бы в Хельсинки.
Веснин засмеялся:
— Согласен! Это, конечно, обезоруживающий довод. За границей я действительно не был, и так много, как с вами, мне ни с одним иностранцем говорить не приходилось.
— Но ведь существуют книги! — воскликнул Френсис. — Читали вы Хемингуэя?.. И Олдингтона тоже, нет? Ну, знаете, судить о современной Америке по «Хижине дяди Тома» Гарриет Бичер-Стоу… — Френсис пожат плечами и фыркнул.
— Видите ли, — смутился Веснин, — я и нашу художественную литературу мало читаю… я вообще, что касается… Э, да что там говорить! Конечно, мне надо больше читать, и я буду благодарен вам, если вы посоветуете, что следует мне прочесть на английском языке в первую очередь.
— У меня с собой есть несколько книг, — сказал Френсис, — я взял их в дорогу. Непременно как-нибудь захвачу их для вас.
Работа по установке и монтажу нового оборудования в цехе металлических ламп оказалась значительно более трудоемкой и утомительной, чем это вначале предполагал Веснин. Свободного времени совсем не было, но молодой инженер, иногда жертвуя обеденным перерывом, иногда оставаясь в лаборатории вечерами, упорно занимался изысканием наивыгоднейшего типа генератора сантиметровых волн. Но часто приходилось оставаться сверхурочно не в лаборатории, а в цехе по полторы и даже по две смены подряд. И таких, потерянных для магнетрона дней было, увы, много.
Студенецкий привез из-за границы многим сотрудникам маленькие подарки. Артюхову он предназначил вещь по тем временам редкую и дорогую — радиолу с набором пластинок, напетых Шаляпиным.
Артюхов никогда не учился музыке, но страстно любил ее. Все знали, что он лишал себя многого ради пополнения своей коллекции редких пластинок. У него были собраны, как он сам говорил, «весь Собинов», «вся Нежданова».
Прошла уже неделя, как Константин Иванович появился на заводе. Все привезенные им подарки были розданы, и только радиола с пластинками все еще не была вручена тому, кому она предназначалась. В эти дни Студенецкий не раз видел Артюхова, говорил с ним, но до сих пор не нашел момента, подходящего для того, чтобы передать ему радиолу. Если бы это была самопишущая ручка, галстук, безопасная бритва или даже фотоаппарат, ничего не стоило бы любую из этих вещей положить секретарю парткома на стол. Но, представляя себе, как он сам потащит по коридору в партком два довольно увесистых футляра и поставит их перед Артюховым, Студенецкий не испытывал удовольствия.
Артюхов и Студенецкий работали на заводе много лет. Их посты требовали контакта в действиях, согласованности в решениях. И все годы они вели работу слаженно, то уступая один другому, то настаивая на выполнении своих требований. Но чувство взаимной неприязни, которое они с первого знакомства испытали друг к другу, с годами росло, крепло. Возможно, именно поэтому в числе сувениров, привезенных Константином Ивановичем для сослуживцев из заграничной поездки, самым ценным был подарок, предназначенный Артюхову.
Два дня назад Михаил Осипович почувствовал себя так плохо, что вынужден был уехать с завода домой. Узнав, что Артюхов болен, Константин Иванович решил, что теперь будет очень удобно разделаться с радиолой, отвезя ее больному. Ехать предстояло на Охту, на Шлиссельбургскую улицу.
Рассматривая маленькие, давно не ремонтированные домики старой петербургской окраины, Студенецкий представлял себе, как он скажет тому, кто откроет дверь на его звонок:
«Не беспокойтесь, пожалуйста. Я знаю, что Михаил Осипович нездоров. Я ведь только на минуту. Хотелось развлечь больного небольшим подарком, который я привез ему из Соединенных Штатов».
Он оставит радиолу тут же в передней и откланяется.
На крыльце дома, где Жили Артюховы, Студенецкий увидел девочку лет шести.
— А у папы опять нога болит, — ответила она на вопрос о том, где находится квартира номер три. — Я вас знаю, — прибавила девочка. — Я вас на заводе видела на елке. Я думала — вы дед Мороз.
Константин Иванович приветливо улыбнулся:
