Эмалированные часы показывали три дня, солнце начинало припекать так, что песок хрустел под каждым шагом, и она выудила из кармана помятую кепку с согнутыми полями, она ее нашла в один из дней, когда разбирала мусор на чердаке, стараясь найти подшивку журналов «Взгляд».
Журналы она так и не нашла (потом оказалось, что бабушка сожгла все экземпляры), зато под руку ей попалась коробка воспоминаний мамы, откуда кепка и была взята и в ту же секунду победно водружена на голову. С той поры Мадаленна с ней расставалась.
Дорога начала идти в гору, и она старалась дышать носом, однако это не всегда получалось, и временами она останавливалась посмотреть на пейзаж. За горой была деревня; летом она утопала в зеленой листве и синем небе, и был виден только высокий шпиль церкви; осенью из-под кривых веток виднелись милые фасады домов, и в детстве Мадаленна часто представляла, кто мог бы там обитать; мама населяла эти домики и волшебными зверями, и красивыми принцессами, и злыми волшебниками.
Позже Мадаленна познакомилась с каждым обитателем, однако к их семье всё равно относились с каким-то подозрением, а когда на службу приходила Бабушка, все и вовсе отодвигались подальше, только чтобы миссис Стоунбрук не заговорила случаем с кем-то. Но опасаться было особо нечего, ведь Бабушка почти ни на кого не обращала внимания и только велела Мадаленне держаться подальше от «всяческого сброда». Сначала она кивала головой, а потом хмуро отодвигалась на самый край скамейки.
Мадаленна быстро втягивала носом воздух и старательно запоминала последние летние запахи в этом году. Когда наступал октябрь, и с неба не сходили тяжелые облака, она часто лежала на кровати и перебирала в памяти те запахи, которые сводили ее с ума каждый июнь, июль и август, и ни одно лето не пахло так же, как предыдущее.
Когда ей было пять, июль пах апельсиновым мороженым, тиной, пылью с главной улицы; когда ей исполнилось пятнадцать, июнь стал пахнуть вечерней липой, мокрой травой и рекой; этот же август пока не пах ничем определенным, кроме только почему-то лимонной вербены и приторной вишни. Подобные ароматы Мадаленна не любила, они ей казались слишком приторными, ей нравилось что-то горчащее, напоминавшее дым от костра или полынь.
Она дошла до оранжереи к четырем часам, как раз когда двери уже были закрыты для обычных посетителей, и она первый раз за день вздохнула свободно и с полной грудью. Старый мистер Смитон хорошо знал ее семью, симпатизировал ее родителям, а к ней самой относился как к своей внучке. Раньше Мадаленна приходила сюда ради забавы – старый садовник сооружал ей прекрасные платья из блестящей оберточной бумаги, оборачивал ей же высокие палки, и она становилась настоящей королевой; она возилась с цветами, играла в зачарованный сад, забирала несколько красивых тюбиков из-под удобрений и воображала себя настоящим алхимиком, но мистер Смитон не молодел, и с каждым месяцем забавы становилось меньше, а труда больше, однако Мадаленна не возражала.
Каждые субботы и воскресения она сбегала сюда и тихо разговаривала с цветами, пила чай вместе с садовником в покосившейся беседке, готовилась к занятиям, ведь под сенью акаций читать об итальянском Возрождении было куда приятнее, чем в вечно холодном доме, где эхо раздавалось даже в спальне. К тому же мистер Смитон столько лет создавал красивую волшебную страну для нее, что можно было потратить хотя бы один день в неделю сейчас, чтобы помочь и прополоть грядки, укрыть розы от слишком палящего солнца и полить сухую землю под капризными магнолиями.
Мистер Смитон хранил ее ключ под вторым кирпичом брусчатки, однако сегодня ключа на обычном месте не оказалось, а служебные ворота, обычно уже закрытые к этому времени были распахнуты. Мадаленна хмуро оглянулась; не было ли рядом кареты скорой помощи – у мистера Смитона было не в порядке сердце – однако ничего, кроме темно-синего «Форда-Консула» на подъездной аллее не стояло.
Мадаленна потопталась на месте, однако только тряхнула головой и первым делом отправилась к рукомойнику. Отражение в зеркале глядело на нее очень неприветливо, впрочем, как и всегда, и она только сильнее нахмурила брови и сжала губы так, чтобы они сошлись в узкую линию.
Как бы бабушка не хотела этого скрыть, но итальянская кровь давала о себе знать, и с каждым годом все больше и больше. Поначалу мама надеялась, что ее дочь будет такой же, как Софи Лорен, однако бледную кожу не брал никакой загар, а если такое и случалось, то Мадаленна сразу сводила его годовым запасом пахтанья, и рыжие волосы никак не темнели, и странно выделялись на фоне всех блондинок и брюнеток.
Мама все же полюбила внешность своей дочки, а когда миссис Стоунбрук захотела перекрасить ее в каштановый, и вовсе заявила, что Мадаленна – красавица, и что если Бабушка хоть пальцем тронет ее волосы, то они навсегда уедут из этого дома. С того прошло уже пять лет, и небольшой тюбик с краской так и лежал на раковине, и мама вечно брезгливо на него косилась.
