Умытое лицо смотрело на Мадаленну из куска зеркала, и, быстро оттерев с платья пятна, она прошла вглубь оранжереи и позволила себе улыбнуться. После вчерашнего урагана она ожидала увидеть здесь развалины, но кусты, пусть и покосившись, стояли так неумолимо, как солдаты, и палки были их ружьями. Тент немного слетел с магнолий, и те неспешно покачивали своими белыми коронами под ветер, а розы, малиновые, белоснежные и кровавые, смотрели куда-то очень далеко, распуская бутоны и благоухая.
Но самыми любимым кустами у нее были кусты репейника; псевдосорняк, вечно выброшенный за изгородь, здесь он жил в своем собственном мире, и Мадаленна неустанно ухаживала за ним, шутливо называя его своим родственником – он тоже был родом из Италии.
Она быстро натянула резиновые перчатки, и, сдвинув панаму на затылок, принялась пропалывать землю около магнолий; почва была приятная, мягкая, а вчерашний ливень только пошел на пользу. Следом за магнолиями пришел черед камелий; нежные цветы всегда скрывались за тяжелыми кронами русских дубов, и Мадаленна однажды даже порвала свою сетчатую юбку, только чтобы яркие солнечные лучи не спалили мягкие лепестки.
После камелий она всегда поливала французскую лаванду и поворачивала ее так, чтобы солнце непременно осветило ее в закатный час; для фиалок она ставила маленькие деревянные подпорки, а сколько еще цветов потом оставалось! И итальянские гелиотропы, и голландские тюльпаны, и лимонные деревья, и вечно-зеленые кипарисы… После дня в оранжерее Мадаленна всегда возвращалась немного помятая, уставшая и испачканная в земле, но такая счастливая, что могла пережить еще одну неделю в доме Бабушки.
Она как раз копалась в земле, вырывая ямку для ландышей, когда вдалеке послышались звучные голоса. Несмотря на преклонный возраст, голос мистера Смитона все равно звучал громко и отчетливо, и Мадаленна любила слушать, как он читает ей стихи или забавные истории О’Генри, а второй принадлежал несомненно Джону Гэлбрейту. Он часто наведывался в теплицы; Мадаленна полагала, что ему нравятся розы, все остальные были уверены, что ему нравится Мадалена, но она только мотала головой и фыркала.
Она не строила иллюзий на свой счет. Не то чтобы она была некрасива, но ее внешность странно смотрелась на фоне гэмпширских пейзажей. Она не была похожа ни на Дебби Рейнольдс, ни на Брижит Бардо, даже на Морин О’Хару, чья популярность постепенно угасала, она не походила.
Возможно, она и смогла бы завести друзей, но в детстве ее не выпускала Бабушка дальше своего сада, а дальше Мадаленна сама разучилась общаться, и поняла, что ей вполне неплохо и в обществе цветов. Они ее понимали, любили, им не надо было ничего, кроме тенька, свежего воздуха и воды, а в ответ они слушали ее и покачивали своими бутонами, как бы успокаивая.
Разумеется, она не была отшельницей и общалась с Джейн О’Мейли, с которой сидела на истории искусств, или ходила вместе на ланч с Дафной Грей, но этим все и ограничивалось. Мадаленне было хорошо в своем собственном мире, где все было гармонично и тонко, где правили балом картин, цветы и книги. Большего ей было не нужно.
– Здравствуй, Мэдди!
Бабушка согласилась на то, чтобы у ее внучки были рыжие волосы, однако с ее именем она была не согласна и упорно называла ее только Мэдди, и приказывала делать так всем.
Многие считали это самодурством взбалмошной старухи, однако ее счет в банке говорил за нее куда больше, чем психическое здоровье, и с пяти лет Мадаленна звалась исключительно Мэдди. Сама она это имя не любила. Мэдди. Мэдди. Что-то очень простое и глухое слышалось в этих пяти буквах; оно не было мелодичным, не было загадочным, оно было обыкновенным, и ее это так раздражало, что каждый раз, когда она слышала подобное обращение к себе, ей хотелось закричать. Бедный Джон; он наверняка был замечательным парнем, но стоило ему ее назвать «Мэдди», как ей хотелось запустить в него лопатой.
– Здравствуй, Джон.
Она не отвлекалась ни на минуту от пропалывания грядки; через два часа начнутся очередные танцы около залива, и, конечно, мама бросится на ее поиски. Мадаленна стала еще сильнее копать, и комья земли разлетались во все стороны.
– Как настроение?
– Замечательно.
– Как в университете?
– Тоже замечательно.
Мадаленна изо всех сил старалась не пыхтеть, однако у нее плохо получалось, отчего ее голос звучал так, словно она говорила из глухого каменного колодца. Джон переминался с ноги на ногу и силился что-то сказать, однако ни одна тема не была достаточно хороша. Бедный Джон, Мадаленне было почти его жаль, и она сама начала бы с ним разговор, если бы только время не поджимало ее с такой силой.
– Мэдди, – нерешительно начал Джон. – Ты завтра свободна?
– Нет. – просипела Мадаленна. – Завтра у меня много дел.
– А, – протянул Джон и замолчал. – Здесь в теплице?
– Да. – Мадаленна высунулась из-под тента и посмотрела на Джона.
