Я не заметил, как вошла Алина. Она вытирала полотенцем волосы, с которых капала вода и улыбалась мне наугад. Ее очки лежали на полке.
– Каково это? – спросил я.
– Иметь возможность оставить глаза в палате, принимая душ? Не настолько приятно, как кажется. И все же я не хотела бы навыков как у этого парня, – она постучала ногтем по экрану, на котором замерло растерянное лицо Конева.
– Так ты просто следила за мной, – усмехнулся я.
– Я всегда слежу за тобой, – она потрепала меня по волосам и скинула халат. – Даже сейчас. Я слышу, как скрипят твои глазные мышцы.
Я засмеялся.
– Где Лань?
– Оставила немного просохнуть в душе. Она нервничает, когда трогают ее голову, а волосы нужно как-то сушить.
– Значит у нас есть десять минут? – я захлопнул крышку ноутбука и попытался схватить Алину за голые бедра, но она ускользала из моих пальцев. Наконец я сжал в руках ее тонкие плечи, всмотрелся в блуждающие карие зрачки, попытался поцеловать, но ее губы были плотно сжаты.
– Что случилось? – спросил я.
– Я не вижу тебя. Черт. Черт!
Она бросилась к очкам на полке, на ощупь отыскала их, встряхнула. На ее лице читался неподдельный ужас.
– Подожди, я позову комиссара, – сказал я, поздно вспомнив, что н уехал. – Или доктора…
– Стой! – она встряхнула очки за дужку, неровно нацепила их на нос. – Так лучше. Вот же дерьмо!
Алина села на край кровати и закрыла руками лицо. Я застыл рядом не зная, как поступить. Коснулся кончиками пальцев ее волос, но она не заметила.
– Скажи где купить такие? Мы поедем прямо сейчас.
Она посмотрела на меня сквозь стекла, улыбнулась.
– Не нужно ничего. Прямо сейчас мы пойдем завтракать. Только заберем еще одну голую красавицу из душа.
Она пыталась делать вид, что все хорошо, но стекла ее очков заметно мерцали.
– Помочь тебе?
Она тихонько стукнула меня полотенцем.
– Справлюсь. Хватит с тебя удовольствий на сегодня.
Отвечать, что я не то имел в виду смысла не имело, и я просто отпустил ее, поцеловав в висок и проводив обеспокоенным взглядом.
Изображение на экране ожило. Но Конев молчал и только слегка кивал головой, будто соглашался с невидимым собеседником.
Я включил другую запись. Здесь Конев не выглядел таким умиротворенным как прежде. Он раскачивался, впившись пальцами в коленки, его слепой взгляд блуждал по кабинету доктора.
«Вы помните, что с вами случилось»
«Я снова там был»
«Вы были в состоянии кататонии почти трое суток. Мы пытались вернуть вас. Вы помните это?»
«Я помню мой дом на берегу реки и собаку. У меня была большая умная собака. И, кажется, семья. Я их не узнавал, но они хорошо знали меня и как-то обеспокоенно смотрели. А потом девушка – кажется это была моя старшая дочь, отвела меня в мою комнату с большим окном»
«Что вы чувствовали?»
«Мне казалось, что в голове есть кто-то еще. Чужой, непонятный. И он пытается прорваться. И обязательно сделает это во сне. И поэтому я не спал»
«В прошлый раз вы говорили, что были в палате, только в какой-то другой клинике. Там постоянно было темно»
Конев поджал губы и замотал головой.
«Темнота. Вы напомнили мне. Я был в месте, где действительно темно, прежде чем оказаться в том доме с моей собакой. Это была угольная непроницаемая темнота. И все же я видел в ней»
«Что вы видели?»
«Мосты. Сотни тысяч мостов, под которыми текли черные реки. Там копошились они – странные существа, свисающие гроздьями с ферм и балок к самой воде. Они смотрели на меня с любопытством и ужасом»
«Они причиняли вам вред?»
«Нет. Мне казалось, что они боятся меня. И кажется я прихватил некоторых из них с собой»
«В тот дом, где вы жили три дня и где у вас была собака?»
«И сюда тоже»
– И вы верите каждому его слову? – спросил Хольц, в ответ на мой вопрос. Мы сидели в рекреации у большого окна. На бежевых стенах отражали солнце глянцевые картины. Хольц поставил на столик между диванами чашку с недопитым остывшим кофе и теперь смотрел на меня, скрестив перед собой пальцы.
– Я прослушал пять ваших записей – одна страннее другой. И не могу сказать, что понял хоть что-то из них.
– Значит вы пытались поверить во все это. Потому и не поняли. А вам приходило в голову хоть раз, что ложное зрение пациента Конева – только погружение в память, не более. Он видел образы настоящих вещей и людей, и мозг услужливо подставляет их ему в тот момент, когда он полагает, что видит.
– Но разве он не был слеп с рождения?
Хольц развел руками.
– В этом то и загадка. И будь у меня ответ на нее, пациент Конев уже отправился бы домой.
– Значит в те дни, когда он погружается в себя…
– Вы правильно сказали – погружается в себя. Он не путешествует по демоническим мирам и не приносит оттуда голодных духов, как бы не хотелось в это верить. Это что-то вроде глубокого сна, в который он погружается – в лабиринты своей памяти, выискивая новые образы. И я не пытаюсь разубедить его в правдивости этих снов, пока не пойму их природу.
– И вы упорно продолжаете игнорировать то, что происходит в вашей клинике, – заметил я. – Только в этих записях я заметил не меньше полдюжины странных вещей, не говоря уже о том случае в корпусе…