Видел Моно почти насквозь, и это «почти» меня беспокоило. Он был похож для меня на прозрачную скользкую рыбу из глубин океана, проглотившую еще не переваренную добычу. И этот темный комочек в центре его студенистой души мне не поддавался. Я видел только – он темнее, чем кажется.
– И это говорит мне человек втрое моложе меня.
– Перед бессмертием, которое нас ждет это не имеет существенного значения, – ответил Моно.
И вдруг я понял, что он думает об этом всерьез. Да, модернизированные экутеры и специальный код были способны уже на многое. Создавать снимок нейронных связей да. Кодировать его в электромагнитный импульс – да. Создавать новую схему нейронов, накладывая на старую или заменяя ее – еще нет, но наша группа была очень близка к этому. А значит и к полному копированию сознания, вместе с памятью – того, что составляет личность. Именно память Моно считал ключевым элементом.
– Без нее ничего не имеет значения, – уверял он.
– Вы полагаете?
– Если бы я думал иначе, я подчинился бы теории посмертия и принял тот факт, что буду жить вечно в цепи перерождений снова и снова. И никакие устройства не нужны для того, чтобы влиять на этот процесс. В конце концов, у меня нет никаких убедительных доводов против того, что смерть означает рождение и новый поворот колеса сансары. А значит бессмертие у меня уже есть.
– Так к чему же вы стремитесь тогда, Моно?
– Моя память. Мое я – это то, что я хотел бы забрать с собой. Простите, что говорю кощунственные вещи в присутствии человека, мама которого следовала учению Дхармы. Но думаю, что кроме божка ключей от вашей машины есть еще один, которому мы поклоняемся с не меньшим рвением. Духу денег.
Моно был прав. Хотя его страх смерти выглядел для меня отталкивающим и вовсе не красил этого проницательного и умного человека. Потому я предпочел смотреть на золотые кусочки Гобаджоу, с которых незримо медленно стекал в тарелку кисло-сладкий соус.
Неделю спустя Моно прилетел ко мне в Гонконг. Я видел, что он предельно обеспокоен, хотя лицо его казалось непроницаемо невозмутимым.
– Испытания прошли неудачно? – спросил я.
– Напротив. Но есть вещи, которые мы не учли.
И этими вещами стало то, что мы были слишком узколобы. Матрица личности, превращенная в волну, продолжала облагать сознанием – это то, чего мы предположить не могли. Как и вторую вещь – эта волна становилась многомерной и проваливалась сквозь границы миров. Да, я человек воспитанный в духе конфуцианства и буддизма, но и мне сложно было принять, что тот спектр бесконечных миров, о котором говорили Гаутама и другие великие учителя, существует в действительности. А Моно привез мне доказательства, то, что можно было бы назвать бредом испытуемых и списать в издержки экспериментов, если бы концерн не вложил в проект слишком много средств, а на кону не стоял бы риск привалиться в миры демонов, бесплодные пустыни и неведомые края, где нет ни Джун Го ни привычных нам мест в тот момент когда сознание начнет покидать и мою старую голову, опутанную устройствами Моно.
Что видели подопытные Марселя? Я читал отчет и словно проживал все сам. Миры, где царят механические компьютеры, а небо бороздят дирижабли, миры, где есть город под прозрачным куполом, место, где в небе вечно висит огромное красное солнце, заснеженные леса и степи, территории бесконечной войны, темные вселенные, полные мостов и башен, под которыми копошатся потерянные духи – возможно те же импульсы-матрицы, затерянные среди миров – жертвы экспериментов каких-нибудь других Марселя и Юшэнга или же действительно голодные духи преты о которых рассказывала мне матушка. Марсель сгущал краски, но я не понимал зачем. Мне не хватило проницательности.
– Проблема решаема? – спросил я.
– Разумеется, – ответил он, и мне не понравился блеск в его глазах.
На следующий день Марсель Моно исчез. Исчезли и восемь моих ученых – их тела нашли в Ангаре неделю спустя. Не думаю, что это сделал сам Марсель, но тот, кто ему помогал, был безжалостен и очень хорош в своем деле. Добравшийся до наших серверов вирусный код сожрал все данные по проекту в тот же час, когда мои агенты не вышли на связь. Я потерял проект. Я потерял деньги и бессмертие. И, разумеется, Марселя Моно.
***
Юшэнг закончил свой рассказ. Минутой позже, чем в палате оказалась встревоженная Алина. Она смотрела на старика, прищурившись и прикрывала собой Лань.
– Милая девочка, – сказал он улыбаясь. – Жаль, что мне не удастся вас спасти. Но есть вещи важнее ваших жизней.
– Что он тут делает? – спросила Алина, тронув меня за плечо.
– Пытается создать видимость, что у него все под контролем, – ответил я. – Хотя на вашем месте, господин Лу, я бы начал предлагать варианты компромисса.
– Он тянет время, Кирилл.
Юшэнг засмеялся тонким старческим смехом. Тонкая кожа на его подбородке тряслась.
– Проницательная девочка. Жаль, что почти мертва. Простите мне мою грубость, госпожа Ли, но я привык говорить правду.