– Итак, – говорит Серафим, снимая амбарный замок, отодвигая засовы и распахивая перед нами жестяные ставни, – что вы здесь видите?
– Мнеморики, – хором выдыхаем мы с Ингой, тут же переглядываемся и хором спрашиваем друг друга: – Ты тоже знаешь?
– Хорошо, – кивает манул. – Чего вы не знаете о мнемориках?
– Я пока ничего не знаю, – отвечает Аркадий.
– И я тоже, – добавляет Шапкин, и это первые его слова, произнесенные после чаепития.
Кажется, парень приходит в себя. Хотя зрелище, открывшееся нам в окне, вряд ли этому способствует. Там сотни, тысячи мнемориков! При первом же взгляде я невольно прячу руки за спиной, а Инга делает шаг назад. Вряд ли Шапкина пугает вид покореженных кругляшков, однако общая картина кого угодно введет в изумление.
То, что мы видим за окном, больше всего похоже на оранжерею. Механическую оранжерею! Под стеклянным куполом, залитым мягким светом и уходящим куда-то в бесконечность, растут диковинные цветы. Они похожи на отлитые из меди подсолнухи, только в серединке каждого вместо семечек красуется самый настоящий мнеморик, обрамленный по кругу лепестками. Жесткие листья растений медленно шевелятся, словно в стебель встроен слабенький моторчик. Слева на полках стоят в горшках такие же цветы, только пониже ростом, и лепестки на них еще плотно закрыты. Не созрели, что ли? На стеллажах справа в специальных ячейках, похожих на контейнеры для яиц, лежат, словно полученный урожай, тонны мнемориков. Пол оранжереи оплетают трубы, из которых время от времени с шумом вырывается пар. Стеклянные своды купола подпирают столбы, снизу доверху увешанные какими-то приборами со стрелками и делениями.
– Например, я не знаю, откуда они взялись, эти мнеморики, – честно признаюсь я.
– Да уж, хотела бы я найти того, кто их придумал, и кое-что открутить ему, – горячится Инга. – Чтоб неповадно было всякие гнусные штуки изобретать!
– Рассказывайте, – требует Серафим, усаживаясь в свое кресло. – Где вы их видели и что вам о них известно?
Мы с Ингой переглядываемся. Интересно, ей удалось разузнать больше, чем мне?
– Инга, давай ты, – предлагаю я, зная, что она не откажется.
– Хорошо, – кивает Инга, и в ней просыпается лекторский тон. – Мнеморик – это предмет, в котором хранятся воспоминания. Если человек упрятал воспоминания о каких-нибудь событиях из своей жизни в мнеморик, он забывает о них подчистую. Однако эту штуку можно заставить вернуть твои воспоминания. Тогда человек начинает постепенно припоминать то, что забыл. Те, у кого есть мнеморики, называют себя маммонитами, носят хламониды – уродливые серые халаты и поклоняются какой-то Маммоне. Каждый маммонит норовит всучить новый мнеморик какому-нибудь v.s. скрапбукеру. Лично я знаю двоих по имени, точнее, по дурацким кликухам. Одну зовут Ра, а другую – Ша. Вот только одного я не поняла – иногда у людей появляются ложные воспоминания. Они помнят то, чего не было. Причем в самых мрачных красках. Одна из знакомых мне маммониток – та, которую зовут Ша, – почему-то решила, что забыла сделать открытку для клиента, и он с горя умер. Однако я выяснила, что открытку девушка все-таки сделала, клиент, можно сказать, только благодаря этой карточке жив-здоров и вполне себе счастлив. Серафим, ты хотел поговорить с нами о том, что отравляет Меркабур? Может быть, в этом мнеморике воспоминания портятся? Покрываются плесенью, как испорченные консервы?
– Заражаются вирусом, – вставляет Илья. – Вредоносной программой.
– Нет, Инга, они портятся не в мнеморике! – вмешиваюсь я и ловлю ее недовольный взгляд. – Я точно знаю, сама чуть не попалась на удочку! Чуть не стала маммониткой.
У Инги на лице отражается целая гамма эмоций. Она и удивлена, и обеспокоена, и умирает от любопытства, как будто я только что сказала, что сделала операцию по смене пола. Девочка за ее спиной почему-то радостно смеется – то ли издевается, то ли у нее с головой не все в порядке. Паша снова тихонько сжимает мою руку, и мне сразу становится спокойнее. Во взгляде Эльзы я, как ни странно, ловлю симпатию. Серафим сидит на подоконнике, закрыв глаза, и время от времени тихонько причмокивает, будто его все это не касается. Но я-то знаю, что он внимательнейшим образом слушает, как кошка, дремлющая на печке, которая готова тут же проснуться, если речь зайдет о рыбе.
– Воспоминания искажаются раньше, до того, как они попадают в мнеморик, – продолжаю я. – Их портит Тварь, которую они называют Маммоной. И та открытка – Инга, ты же еще не знаешь! Парень, молодой парень на моих глазах покончил с собой. Он держал в руках открытку. Он просто не мог с ней жить – выбросился из окна. Совершенно жуткая карточка – я только раз на нее глянула, и она просто ввела меня в ступор, в буквальном смысле. Сидела и не могла даже пальцем пошевелить. Только сейчас поняла – в ней была Тварь!
– Я давно это знала, – произносит Эльза, но я не обращаю на нее внимания, мне нужно выговориться.
– Кристофоро Коломбо! – Инга вздрагивает. – Покончил с собой?! Из-за открытки? Да ты что! Ты ничего не путаешь?
