И никто, кроме меня, между прочим, не заказал чай. Да и мне он не достался! А еще называется «умное чаепитие»! Я пробую тирамису, пирожное тает на языке, и впервые за долгое время чувствую себя в полной безопасности. Мы едим молча, как люди, у которых нет общей темы для разговора. Когда чавканье утихает, и гости переходят к сосредоточенному вытиранию физиономий салфетками, Серафим встает из-за стола и складывает руки на груди. Вид у него довольный, как у объевшегося кота, но вместе с тем серьезный.
– Мурмяу! – громко восклицает манул, и парижское кафе исчезает, словно его и не было. Мы снова оказываемся в зале с балками под потолком и длинным пустым столом. О чаепитии теперь напоминают только стулья, на которых мы сидим, хорошо, хоть их Серафим соизволил нам оставить.
– Надеюсь, никто не подумал, что я пригласил вас всех сюда, чтобы выпить чаю. Я собираюсь поговорить с вами о том, что отравляет в последнее время Меркабур, – говорит он, и в комнате повисает глухая тишина, словно в нее ворвалось полчище пожирателей звуков.
– Давай сначала поговорим о тебе, – первой нарушает тишину Инга, она за словом в карман не лезет. – Кто ты и какое тебе до всего этого дело?
– Да, мне тоже интересно, – присоединяюсь я.
Эльза тяжело вздыхает и смотрит на нас так, словно мы только что вытерли руки скатертью и поковырялись вилкой в носу.
– Если вдруг кто-то еще до сих пор не понял, меня зовут Серафим. Можете себе представить, на табличке при входе в этот дом написана чистая правда. Я на самом деле – смотритель Маяка Чудес, а мое меркабурское обиталище – и есть Маяк.
– Прости, – я вмешиваюсь, чтобы задать вопрос, который мучает меня с самого начала. – А ты живешь… ммм… только в Меркабуре?
Мне неудобно называть его на «ты», все-таки он заметно старше, а я его совсем не знаю.
– Во-первых, это не имеет отношения к делу. – Манул бросает на меня такой взгляд, что мне хочется втянуть голову в плечи. – Во-вторых, характер моей работы не предполагает разглашения этой тайны. А в-третьих, в стенах Маяка этот вопрос задавать запрещено. Тут все равны вне зависимости от прописки.
Эльза снова состряпывает снисходительно-презрительную физиономию, продолжая потягивать вино. Шапкин почти все время смотрит только на нее.
– Кто-нибудь знает, зачем нужен Маяк? – спрашивает Серафим.
– Чтобы корабли не врезались в берег, – с готовностью отвечает Илья, и я толкаю его в бок.
– Ты чего, Пална? – шепотом спрашивает он.
– Не позорь меня, у нас же «умное» чаепитие, – шиплю я в ответ.
– А что я такого сказал?
На Эльзу я даже не хочу смотреть.
– Маяк служит ориентиром. В каждой комнате Маяка по четыре окна, – говорит Серафим.
Я давно заметила, что окна в комнате – живые, и свет, который проникает внутрь, это не солнце, а радужные лучи потока.
– К примеру, в этом окне, – он показывает на ближайшее, – чудеса архитектуры, инженерии, прогресса и техники. Конечно, и тут дело не обошлось без Меркабура, но они построены человеческими руками.
Я встаю и подхожу к окну, за мной подтягиваются остальные. Так вот почему тут все вперемешку: Пизанская башня и Саграда Фамилия, дом Зингера, увенчанный стеклянным глобусом, и уходящий в небо шпиль башни «Бурдж-Халифа».
– В основном здесь то, что позволяет вынимать уйму денег из карманов туристов во всем мире, – замечает Серафим.
– Сиднейский оперный театр – как настоящий, – восхищается Инга. – А рядом – Венская опера. Разве так бывает?
Я не помню, как выглядят разные оперные театры, но стесняюсь спросить у Инги, а красивых зданий за окном – как одуванчиков на поляне в разгар мая.
– Хей, это же Крей! Первый суперкомпьютер! – кричит Илья. – Вон тот, слева!
Я разглядываю картинку за окном, но ничего похожего на компьютер не вижу ни слева, ни справа. В окне дома напротив выставлены десятки громоздких старинных фотоаппаратов, но и только.
– Вы, молодой человек, в прошлой жизни, наверное, были уборщиком в компьютерном центре, – говорит Аркадий дружелюбным тоном.
– Почему уборщиком? – обижается Илья.
– Потому что это не суперкомпьютер, а электронный орган. Всегда мечтал сыграть «Hey, Jude» на таком инструменте.
– Музеи – тоже отличный способ отъема денег у туристов, – говорит Серафим.
– Да где? – никак в толк не возьму я.
– Ваш спор не имеет смысла, – вмешивается Серафим. – Вот народ! Как соберутся возле этого окна, так сразу давай спорить, а было бы о чем. Как ни крути, все чудеса в окно не помещаются, поэтому каждый видит те, которые ближе его натуре. И каждый уверен, что его чудо – самое чудесатое.
– Терли-терли! – восхищается Паша.
Хотелось бы мне узнать, что видит в окне этот необычный парень.
– Это не терли-терли, это терлище-терлище! – вопит Аллегра и вытягивает шею, заглядывая в окно.
Эльза и Шапкин молчат. Нашли друг друга два молчуна.
