– Что-то ты мне не нравишься… – глотнув душистого чаю, промолвила она, глядя на внука.
Его тёмно-каштановые волосы приятно блестели при мерцающем свете свеч, а синие глаза печально и вдумчиво отражали их огоньки. Его строгие, но не острые, в меру мягкие черты лица так напоминали ей сына, отчего женщина на миг и сама поникла, а её серо-голубые глаза наполнились слезами.
– Сходил бы лучше погулять, – продолжила она через паузу. – А то только сидишь и проекты всякие вычерчиваешь… Вон, хотя бы с Фаиной, соседки нашей внучкой, и сходил бы.
Женщина прищурила глаза, с хитрецой смотря на внука.
Вздохнув, юноша поднёс ко рту фарфоровую с почти остывшим чаем чашку из их семейного набора, который так любила его мама, украшенную нежными узорами.
– А что ты думаешь по поводу тех слов отца? – спросил он, вновь поставив чашку на блюдце.
– Опять ты о своём! – наигранно возмутилась женщина, всплёскивая руками, улыбаясь и глубоко вздыхая.
Некоторое время они сидели в тишине, после чего она уже более вдумчиво и серьёзно произнесла: «Неспроста же каждый в нашем городке, а то и за его пределами, знает эту легенду, из уст в уста передаёт её своим детям».
И вправду, казалось, в каждом доме её рассказывают внукам вместо сказки, а дети впитывают эту историю с молоком матери. И никто до сих пор не афиширует этого, не обсуждает её на улице, хотя каждому известно, что все без исключения знают эту легенду. И что более странно, не было ни одной попытки изложить её на бумаге, издать в виде книжки наряду с другими легендами и сказками. Видимо, есть в ней какая-то тайна, не раскрытая до сих пор.
* * *
Почти незаметно промчалось ещё несколько дней. Казалось, все уже забыли о словах, адресованных отцом юноше, но так представлялось только на первый взгляд. На самом деле об этом уже шептались каждая подворотня, каждый переулок. И даже вечер лёгким дыханием тёплого ветерка разносил этот шёпот по округе.
И вот, не успев переступить порог дома, юноша тут же поймал на себе косой взгляд соседки, которая с прищуром обдала его оценивающим взглядом, изучающе разглядывая с макушки до пят, словно бы видела впервые.
Уже вовсю распускалось солнечное утро, радуя своим теплом. Полупрозрачные облака скользили по безупречно ясной лазурной дали небосклона, словно рябые волны, они то пенились, то снова растворялись в синеве. Кроны деревьев встревожил непоседливый ветерок, и листья зашумели, будто переговариваясь о чём-то меж собой, затрепыхались, точно салатовые крылья бабочек, готовых в любую секунду вспорхнуть с ветвей. До юноши донеслись ароматы ярмарки, на которую он и направлялся. Но что-то заставило его остановиться.
Сладкий шум полусонного городка прервал отчаянный крик неизвестной птицы, похожей на чайку, стрелой промчавшейся по небосклону. Всё будто затихло, смолкло, то ли напуганное, то ли встревоженно внемлющее её голосу. Через несколько мгновений она снова, кружа и мечась, издала похожие звуки, от которых стыла кровь, а по телу пробегали мурашки. Казалось, она зовёт кого-то истошно и пронзительно. Казалось, она ищет кого-то давно… Очень давно.
Юноша впервые видел такую птицу. Она была крупнее обычных чаек, с серо-коричневыми огромными крыльями и мощным тёмным клювом. Но её голос… Её голос был полон горечи, боли и одновременно надежды, вечной и непоколебимой веры в любовь, в судьбу.
Всю дорогу до ярмарки она кружила высоко в небе, которое едва заметно потемнело, посерело. Казалось, она хочет что-то сказать, о чём-то предупредить.
Воздух словно стал тяжелее. Его будто окутал невидимый туман, застилающий собой ту ясную лазурь и свежесть порывов морского бриза, которые ещё недавно радовали горожан. Снова стало парить.
По торговым рядам сновали люди. Кто-то задерживался у прилавков, кто-то останавливал лишь взгляд на заинтересовавшей вещице. Всё двигалось, шумело, грохотало, вразнобой и вперебивку, но будто бы движимое единым ритмом, тактом, мелодией.
Но стоило чуть приглядеться, и сразу становились заметны застиранные и заштопанные одежды покупателей, их уставшие лица, пускай и улыбающиеся.
Вот две старушки болтают о чём-то в очереди, согнувшись в три погибели, лишь бы никто их не услышал. Но вдруг одна распрямилась, насколько смогла, и подняла голову к небу. Её глаза засияли, загорелись светом совсем детской радости, трепетом надежды и веры в чудеса. Куда-то сразу подевались вся угрюмость и тяжесть лет. Нет, всё-таки надежду и веру крайне тяжело погубить в человеке.
Раздалась весёлая музыка, и многие поспешили в сторону, откуда слышались звуки мелодии. Неподалёку от ярмарки остановился фургончик с бродячими артистами, которые раскрыли стены своего дома на колёсах, словно первые страницы удивительной истории, полной чудес и волшебства. Предыдущую музыкальную композицию сменила следующая, более плавная и лирическая. Проливаясь рекой, она текла и текла меж торговых рядов, меж улочек, меж людей, соединяя их взгляды, соединяя их дыхание и трепет сердец в единый мотив, в единые движения танца… Танца жизни, который мы порой не видим, не замечаем и который всегда живёт в нас.
