Рама эта имела двадцать квадратных футов и помещалась посередине комнаты. Поверхность ее состояла из множества деревянных дощечек, каждая величиною с игральную кость, одни побольше, другие поменьше. Все они были сцеплены между собой тонкими проволоками. С обеих сторон каждой дощечки приклеено было по кусочку бумаги, и на этих бумажках были написаны все слова их языка в различных наклонениях, временах и падежах, но без всякого порядка. Профессор попросил меня быть внимательнее, так как он собирался пустить в ход свою машину. По его команде каждый ученик взялся за железную рукоятку, которые в числе сорока были вставлены по краям рамы, и быстро повернул ее, после чего расположение слов совершенно изменилось. Тогда профессор приказал тридцати шести ученикам медленно читать образовавшиеся строки в том порядке, в каком они разместились в раме; если случалось, что три или четыре слова составляли часть фразы, ее диктовали остальным четырем ученикам, исполнявшим роль писцов…[71]
Думаю, что, вышивая по канве сна, Бельбо снова говорил об утерянной Оказии и об обете отказа, после того как не сумел использовать – если таковой имел место – свой Момент. План начался потому, что Бельбо смирился с идеей выдумывать себе лже-Моменты.
Я попросил передать какую-то рукопись. Он стал рыться на столе, среди наваленных в диком беспорядке, без всякого учета тяжести и конфигурации, папок и подшивок. Потащил за требуемую, все обрушилось на пол. Папки пооткрывались, и листы повыскакивали из своих некрепких поместилищ.
– Не проще было поднять верхнюю половину? – спросил я. Напрасный труд. Бельбо всегда делал так.
Он ответил, как всегда: – Гудрун все вечером пособирает. Надо же ей иметь цель в жизни, не то она не состоится как личность.
На этот раз я, однако, имел личную заинтересованность в целости рукописей, поскольку работал над ними. – Но Гудрун сроду не сумеет рассортировать по папкам, и страницы из одного текста попадут в другой.
– Диоталлеви был бы в восторге. Появятся новые, сложные, эклектичные, непредсказуемые книги. Абсолютно в духе одержимцев.
– Но мы окажемся в положении каббалистов. Понадобятся тысячи лет, пока восстановится нужная комбинация. Вы просто используете Гудрун вместо обезьяны, которая пусть миллионы веков стучит на пишущей машине. Различие только в длительности. Разница между операторами пренебрежимо мала. Нет ли программы, чтоб Абулафия занялся этим делом?
Тем временем всунулся Диоталлеви.
– Есть, конечно, – говорил Бельбо. – Теоретически возможно занесение двух тысяч данных. Была бы охота. Представьте, что это строчки вероятных стихов. Программа спросит, сколько в них должно быть четверостиший, потом из внутренних часов компьютера возьмет цифру, обозначающую количество секунд, и срэндомизирует. То есть, начавши с этих случайных данных, создаст непредсказуемые комбинации. Из десяти строк можно получить тысячи случайных стихотворений. Вчера я заложил какие-то обрывки типа: «Веют свежестью липы», «Веки мои набухли», «Млели бы асфодели», «Жизнь, вот тебе подарок» и прочее. Хотите, прочитаю результат?
– Здесь допускаются повторы, я не знал, как их убрать из программы. Но и повторы поэтичны.
– Интересно, – сказал Диоталлеви. – Это примиряет меня с твоей железкой. Значит, если я заведу туда всю Тору и потом попрошу его – как это? рэндомировать? – то компьютер создаст самую настоящую Темуру из перетасованных стихов Писания?
