Бельбо сказал мне на это: – Я помню один случай в ***. На закате в долине я почти всегда видел на черной машине «балилла» некоего Ремо, какое-то похожее имя. Черные усы, черные кудри, черная рубашка, черные зубы – гнилые до невероятия. Он целовал девушку. Мне было брезгливо думать о черных зубах, которые целовали такую белую, такую милую вещь. Не помню даже ее лица. Но она была дева и блудница, иначе говоря – вечная женственность. И я содрогался в душе своей. – Он мгновенно перешел на дурашливо-высокий штиль, чтоб затушевать трогательность воспоминания. – И в душе вопрошал без устали, отчего этот Ремо, чернобригадник, шляется без всякого страха по округе даже тогда, когда *** не занято фашистами. Мне на это отвечали, что о нем поговаривают, будто он заслан партизанами. Верьте не верьте, но однажды я выхожу и вижу ту же черную «балиллу», и те же черные зубы, и ту же целуемую блондинку, но одет он был уже в красный галстук и в зеленую униформу. Он перешел в гарибальдийскую бригаду, и все его обнимали, и у него было новое имя, боевая кличка Иксдевять, как у героя Алекса Раймонда, о котором он читал в «Вестнике Приключений». Молодчина Иксдевять, кричали все, а я ненавидел его еще пуще, потому что он теперь обладал девицей по общенародному мандату. Однако кое-кто поговаривал, что он был фашистским шпионом, засланным к партизанам. Думаю, что поговаривали те, кто завидовал ему на эту девицу. В общем, разговоры были и Иксадевять подозревали…
– Чем же кончилось?
– Простите, Казобон, почему вас так интересуют мои дела?
– Потому что они приняли форму рассказа, а рассказ есть коллективное воображаемое.
– Хорошо излагаете. Ладно. Однажды с утра Иксдевять вышел за пределы околотка. Может быть, он назначил девице свидание в лесочке. Может быть, он наконец собрался с духом выйти за пределы вечного жалкого петтинга и показать ей, что его мужской прибор не настолько дупловат, как его зубы… Извините, но я до сих пор не в состоянии его любить… В общем, фашисты его зацапали, отвезли в город и на следующий день, в пять утра, на рассвете, расстреляли.
Пауза. Бельбо смотрел на свои руки, пальцы были соединены как на молитве. Потом он развел ими и продолжил: – Он доказал, что не был заслан фашистами.
– Мораль басни?
– Все басни обязаны иметь мораль? Тогда, наверное, так: для того чтобы доказать что-нибудь, лучше всего умереть.
Аз есмь Сый.
Я есмь Сущий. Аксиома герметической философии.
– Кто ты? – спросили хором три сотни голосов, в то время как двадцать шпаг блеснули одновременно в руках самых близких из призраков.
– Ego sum qui sum, – отвечал он.
Мы снова увиделись с Бельбо на следующее утро. – Вчера мы набросали прелестную страничку бульварного романа, – сказал я. – Но думаю, что если мы хотим сделать План правдоподобным, надо оставаться ближе к действительности.
– К какой действительности? – переспросил он. – Может, только бульварные романы передают действительность. Нас обманывали.
– Кто?
– Убеждали, будто существует, с одной стороны, высокое искусство, описывающее типические характеры в типических обстоятельствах, а с другой стороны, роман-газета, и там характеры нетипические и обстоятельства тоже. Я думал, что настоящие денди не ухаживают за Скарлетт О’Харами и за Констанциями Бонасье. И героинь Сальгари им даром не надо. Я так думал. Я считал, бульварный роман уводит немножечко за пределы жизни. Мне с ним было уютно. В нем предлагалось невероятное… Но ничего подобного.
– Что ничего подобного?
– Все ничего подобного. Прав Пруст: жизнь воплощается более в плохой музыке, нежели в торжественной мессе. Искусство обманывает нас, успокаивая, показывая мир таким, каким его хотели бы увидеть деятели искусства. Бульварный романчик вроде бы игра, но жизнь в нем представлена именно как она есть, в крайнем случае – какой она будет. Женщины похожи на маркизу ангелов Анжелику, а не на ангельскую Беатриче. Профессор Мориарти натуральнее Пьера Безухова, и ход истории ближе к фантазиям Эжена Сю, нежели к проекту Гегеля. Шекспир, Мелвилл, Бальзак и Достоевский писали бульварные романы. Все, что произошло в жизни человечества, предсказано роман-фельетонами.
– Просто роман-фельетон легче претворяется в жизнь, нежели настоящее искусство. Стать Беатриче требует труда, стать Анжеликой – следовать врожденной склонности к простому пути…
Диоталлеви, который сидел и слушал без комментариев, тут подал голос: – Посмотрите на Алье. Ему проще разыгрывать Сен-Жермена, чем Вольтера.
– А я о чем, – сказал Бельбо. – И для дамочек тоже интересней Сен-Жермен, чем Вольтер.
