Национал-социалистическая партия относилась к тайным обществам враждебно, поскольку сама представляла собой тайное общество, где имелся великий магистр, расистский гнозис, ритуалы и инициации.
Думаю, именно в этот период Алье вышел у нас из-под контроля. Именно так выразился Бельбо преувеличенно равнодушным голосом. Я опять отнес тон за счет ревности. Тайно терзаемый властью Алье над Лоренцей, внешне он раздражался из-за влияния, которое Алье приобретал на Гарамона.
Наверное, в том была частично и наша вина. Алье начал охмурять Гарамона еще за год до того, с самого алхимического праздника в Пьемонте. Гарамон допустил Алье к досье данных на ПИССов, с тем чтоб Алье ему отобрал новые жертвы для заманивания в каталог «Изиды без покрывала». Гарамон советовался с ним по каждому и всякому поводу. По всем признакам, он взял Алье на зарплату. Гудрун, время от времени отправлявшаяся в командировки в глубину коридора, по ту сторону стеклянной двери, в путешествие на край бархатного «Мануция», с беспокойством рассказывала, что Алье фактически угнездился в ресепшн у Грации, диктует ей письма, водит за ручку новых клиентов в кабинет Гарамона, в общем – негодование съедало в фонетике Гудрун последние жалкие гласные – распоряжается как у себя. В это легко было поверить, потому что Алье пропасся уже множество часов и дней в адресном досье «Мануция» и имел возможность набрать массу жирных ПИССов для ощипывания и отправки в изидический бульон. Но он продолжал рассылать депеши, собирать публику и наводить мосты. Мы же, в сущности, попустительствовали его воцарению.
Бельбо это устраивало. Чем больше было Алье на улице маркиза Гуальди, тем меньше было Алье на улице Синчеро Ренато, и, следовательно, снижалась вероятность, что при мимолетных набегах Лоренцы Пеллегрини – при которых он сиял все откровеннее и откровеннее, не пытаясь с некоторых пор утаивать свой аффект, – все будет испорчено вторжением «Симона».
Меня устраивало тоже. «Изида без покрывал» меня уже почти не занимала. Я готовил к печати историю магии. Я полагал, что выкачал из одержимцев все, что было возможно, и охотно переуступил Алье все контакты (и все контракты) с ними.
Диоталлеви устраивало все, ибо мир приобретал в его глазах все меньшее значение. Задним числом я понимаю, что с каждым днем он терял в весе. Я входил в кабинет и видел, что он опускает голову на рукопись, взгляд не выражает ничего, ручка вот-вот выпадет из руки. И при этом не спит.
И еще по одной причине мы, в общем, не роптали на то, что Алье показывается очень мало, заходит только вернуть рукописи, которые зарезал, и снова исчезает в глубине коридора. Нам, наверное, не хотелось, чтоб он слушал наши разговоры. Спрошенные в лоб, мы сказали бы, что стесняемся или что не хотим из деликатности, так как в нашей игре пародируется та метафизика, которую Алье в определенном смысле чтит. Но, по правде, просто не хотелось посвящать его в наше дело. Понемногу над нами брала верх скрытность, свойственная тем, кто знает, что обладает секретом. Мы нечувствительно оттесняли Алье в толпу непосвященных, по мере того как медленно, но верно, и все менее иронично, уверялись в том, что сами же выдумали из головы. К тому же, как выразился Диоталлеви в минуту благорасположения, теперь, имея настоящего Сен-Жермена, на кой нам черт Сен-Жермен предполагаемый.
Алье не реагировал на нашу обособленность. Он элегантно раскланивался и испарялся. До того элегантно, что это все больше граничило с высокомерием.
Как-то утром в понедельник я явился на работу поздновато, Бельбо нервно попросил меня зайти, кликнул и Диоталлеви. – Есть новости, – сказал он. И приготовился рассказывать. Тут в дверях возникла Лоренца. Бельбо был счастлив от ее прихода, но не терпелось поделиться открытием. Только Лоренца села, снова постучали и всунулся Алье. – О, не беспокойтесь, не вставайте с мест, мой визит будет мимолетен. Не рискну нарушать драгоценное уединение и вмешиваться в беседу столь изысканного общества. Хочу только известить высокочтимую мою Лоренцу, что я в той редакции у господина Гарамона. Надеюсь, что обладаю хотя бы ничтожной властью, дабы привлечь мою дорогую сегодня в полдень, в мой кабинет, на бокал шерри.
В его кабинет. После этих слов Бельбо утратил контроль над собой. В той степени, в которой он мог утрачивать контроль. Он дал Алье выйти и процедил ему вслед сквозь зубы: – Вынул бы лучше пробку.
Лоренца, на излете прощального кокетливо-озорного помахиванья ручкой, спросила Бельбо, что он сказал.
