Это случилось с рабби Ишмаэлем бен Элиша и с его учеником, когда они занимались «Сефер Йецира» («Книгой Творения») и, ошибившись в направлении, стали переходить от буквы к букве в обратном порядке, пока не погрузились в землю до пупа под действием букв.
Никогда он не видел его таким альбиносом, хотя уже не было ни волос ни ресниц ни бровей напоминало бильярдный шар.
– Извини, – сказал он. – Поговорим о моих делах?
– Валяй. У меня нет дел. Есть Удел. С большой У.
– Я слышал, что нашли новый метод лечения. Эта хворь быстро развивается у двадцатилетних, а у тех, кому под пятьдесят, она идет медленно, тем временем разработают правильную терапию.
– Говори за себя. Мне еще не под пятьдесят. У меня молодой организм, и мне полагается более быстрая смерть. Ты видишь, мне трудно говорить. Рассказывай свое дело, я пока отдыхаю.
Из уважения, из повиновения, Бельбо рассказал ему свое дело.
И тогда заговорил Диоталлеви, булькая, как Оно в научно-фантастическом фильме. Он был и видом похож на Оно – прозрачностью, отсутствием границ между внутренностью и внешностью, между кожей и мясом, между клейким белым пухом, вылезавшим из пижамы, вспученной на животе, и клейковинным клубом нутра, который только рентген-лучи или последняя стадия болезни умеют прорисовать с такою четкостью.
– Якопо, я лежу здесь и не знаю, что делается в мире. Поэтому я не могу судить о том, что ты мне рассказываешь сейчас, происходит ли это только внутри тебя или вне тебя. В любом из случаев, кто-то стасовал, смешал и переиначил слова Книги сильнее, чем позволено.
– Что это значит?
– Мы согрешили против Слова, сотворившего и удерживающего мир. Ты терпишь наказание за это, так же как и я. Между нами нет различий.
Появилась сиделка, подала ему что-то для смачивания губ, сказала Бельбо, что утомлять больного не надо, но Диоталлеви взбунтовался: – Оставьте в покое. Я должен сказать ему Истину. Вы владеете Истиной?
– Ох, ну и вопрос, что вам сказать, прямо не знаю…
– Тогда идите. Это мой друг, я говорю ему важную вещь. Послушай, Якопо. Как внутри человеческого тела имеются члены, суставы и органы, так же и в Торе, понятно? И как внутри Торы есть члены и суставы, так же и в теле.
– Ладно.
– Рабби Меир, когда он учился у рабби Акивы, подмешивал купорос к чернилам, и учитель не говорил ничего. Но когда рабби Меир спросил у рабби Ишмаэля, добро ли он делает, тот ему ответил: сын мой, будь осмотрителен в своем труде, потому что это труд Господен, и если ты потеряешь хотя бы букву или лишнюю букву напишешь, ты разрушишь весь мир… Мы хотели переписать Тору, но не боялись недописать или приписать, буквой больше или меньше…
– Мы же в шутку…
– Шутки недопустимы с Торой.
– Но мы шутили над историей, над тем, что писано другими.
– Есть ли писание, сплачивающее мир, вне Писания? Дай мне воды, нет, не стакан, намочи вон ту тряпочку. Спасибо. Теперь слушай. Перепутать буквы Книги – перепутать мир. Любой книги, даже словаря. Эти твои типчики, доктор Вагнер… утверждают ведь, что кто играет словами, анаграммирует и перевирает, тот держит тяжесть на душе и ненавидит своего папашу?
– Не совсем то. Так говорят психоаналитики, говорят ради денег, твои раввины другое дело.
– Все они раввины, все одно дело. Об одном говорят. Думаешь, раввины о Торе – это о свитке? Это о нас, как мы стараемся переиначить свое тело посредством языка. Теперь слушай. Чтоб накладывать руки на буквы Книги, надо милосердие. У нас милосердия не было. Каждая книга соткана из имени Бога, а мы анаграммировали все книги Истории, не молившись. Молчи, слушай. Тот, кто занимается Торой, поддерживает мир в движении и поддерживает в движении собственное тело, в то время как читает или переписывает, потому что нет такой части тела, которая не имела бы соответствия в мире… Намочи тряпочку, пожалуйста. Изменяя книгу, изменяешь мир, изменяя мир, изменяешь тело. Этого мы не понимали. Тора выдает одно слово из своей сокровищницы, проявляется на миг и снова укрывается. Открывается только на миг и только любителю. Она как прекраснейшая женщина, которая скрывается в своем дворце в маленькой недоступной комнате. У нее есть единственный любовник, о существовании которого никому не известно. И если кто-то, не он, накладывает на нее грязные лапы, она противится. Отвечает лишь любовнику, для него открывает маленький просвет и показывается лишь ненадолго. Потом снова скрывается. Слово Торы открывается лишь тому, кто любит ее. А мы пытались говорить о книгах без любви и с осмеянием…
Бельбо снова смочил ему губы тряпочкой. – Ну и?
– Ну и пожелали сделать то, что нам не было позволено и к чему мы не были готовы. Наложив руки на слова Книги, мы пожелали построить Голема.
– Не понимаю…
