– Не можешь уже понимать. Ты в плену у своего же создания. Но твоя история разворачивается пока еще во внешнем мире. Не знаю как, но ты из нее выбраться теоретически можешь. Для меня все иначе. Я переживаю внутри собственного тела то, что мы попробовали в шутку сделать в Плане.
– Не говори глупости, у тебя вопрос клеток…
– А что такое клетки? Месяцами напролет, как одержимые раввины, мы проговаривали устами все новые комбинации букв Книги. GCC, CGC, GCG, CGG. Что произносилось устами, то усваивалось клетками. Что совершили мои клетки? Изобрели себе План и двинулись наобум. Мои клетки изобретают историю, необщую для всех. Мои клетки научились богохульствовать, анаграммируя Книгу и все Книги на свете. И то же они научились проделывать с моим телом. Переставляют, передвигают, меняют, пермутируют, создают клетки, не виданные никем и никогда, бессмысленные или со смыслами, противоположными правильному. Должен существовать один смысл, правильный, остальные ошибочные, если же нет, – смерть. Они же играют без веры, вслепую. Якопо, пока я мог еще читать, лежа тут, я читал словари. Изучал историю слов, чтобы понять, что произошло с моим телом. Для нас, раввинов, это обыкновенный путь. Ты когда-нибудь думал, что риторический термин «метатеза» – двойник онкологического «метастаза»? Что такое метатеза? Это когда вместо «логос» говорят «голос». Это Темура. Словарь же говорит, что «метатеза» означает «сдвиг, подмена». А «метастаз» означает «изменение, сдвиг». До чего глупы словари. Тот же самый корень – либо от глагола «метатифеми», либо от глагола «мефистеми». Но «метатифеми» означает «ставлю в середину, переношу, перемещаю, подменяю»… А «мефистеми» значит «перемещаю, передвигаю, изменяю, схожу с ума». Вот так мы все и сошли с ума. И в первую очередь обезумели клетки моего тела. Поэтому я умираю, Якопо, и ты это знаешь.
– Ты говоришь так потому, что болен.
– Я говорю так потому, что наконец я понял, что случилось в моем организме. Я изучаю его день за днем, знаю, что в нем происходит, но не могу на него воздействовать, клетки больше не подчиняются мне. Я умираю потому, что убедил свои клетки в том, что правил никаких нет. Что с любым текстом можно делать все, что угодно. Я потратил жизнь на то, чтоб убедить в этом себя, в первую очередь свой мозг. И мой мозг передал полученное убеждение непосредственно им, моим частицам. Почему я теперь могу надеяться, что они окажутся осторожнее моего мозга? Я умираю оттого, что мы оказались свободнее любых допустимых пределов.
– Послушай, то, что происходит с тобою, не имеет никакого отношения к Плану…
– Разве? А с тобой почему происходит то, что происходит? Мир повел себя в точности как мои частицы.
Он затих, обессиленный. Тут вошел доктор и прошипел тихим голосом, что невозможно подвергать подобному стрессу умирающего человека.
Бельбо вышел, и это был последний раз, когда он видел Диоталлеви.
Хорошо, пишет дальше он, пусть меня разыскивает полиция по тем же причинам, по которым у Диоталлеви рак. Бедный мой друг. Но я-то, у которого рака нет, что я должен делать? Ехать в Париж выяснять закономерности образования новообразований?
Но он сдался не сразу. Просидев взаперти четыре дня, он пересмотрел свои файлы, фразу за фразой, ища в них объяснения. Потом он записал все, что с ним было, как будто составил завещание, заповедав сказанное самому себе, Абулафии, мне или любому, кто сумеет это прочесть. И наконец, во вторник он улетел в Париж.
Я думаю, что Бельбо отправился в Париж, чтобы сказать им там, что секретов нет и не бывало. Что единственный секрет, который существует, – это дать возможность клеткам следовать за инстинктивной мудростью мира. Что те, кто ищет секреты под поверхностью, доводят мир до отвратительного канцера. И что отвратительнее и глупее всех он сам, который ничего не знает и все выдумал. И не готов расплачиваться: издавна привык считать себя трусом. Да и пример Де Анджелиса подтверждает, что героев в этом мире почти нет.
В Париже он, видимо, вышел на связь с Теми и осознал, что Те не собираются верить его словам. Слова были слишком просты. А Те добивались от него откровений, угрожая смертью. Бельбо не имел для них откровений и – последняя из его трусостей – страшился умереть. И тогда он попытался бежать, заметая следы, и позвонил мне в Милан по телефону. Но тут его схватили.
C’est une leçon par la suite. Quand votre ennemi se reproduira, car il n’est pas à son dernier masque, congédiez-le brusquement, et surtout n’allez pas le chercher dans les grottes[107].
