В течение какого-нибудь получаса площадь вся заполнилась партизанами. Толпа громогласно выкликала Терци, добивалась речи. Терци вышел на балкон местной управы, опираясь на свой костыль, бледноликий, и несильно махнул, чтобы замолчали. Якопо ожидал крупной речи, потому что все его детство, как положено в те времена, состояло из крупных и значительных речей Муссолини, из которых следовало заучивать наиболее показательные отрывки, в школе требовали этого, а следовательно, заучивалась любая речь полностью, потому что несущественного дуче не говорил ничего.
Грянула тишина. Терци заговорил сорванным голосом, слышалось плохо. Он сказал так: – Соотечественники, друзья. После огромных трудностей… мы теперь тут. Вечная память павшим.
Больше ничего. Терци удалился.
А толпа разрывалась, кричала, партизаны размахивали оружием, пулеметами, автоматами, винтовками, от восторга пускали очереди, гильзы разлетались по сторонам. А ребята кидались под ноги военным и штатским, потому что подобного урожая в дальнейшем ожидать им было неоткуда, и вообще вся война грозила закончиться через неделю.
Однако убитые действительно были. По печальному совпадению, оба из Сан-Давиде, крошечной деревушки на вершине горы. Семьи хотели погрести их наверху, на старинном кладбище.
Партизанское командование запланировало торжественные похороны, стройся поротно, повозки в траурном убранстве, духовой оркестр района, пресвитер из районного собора. Плюс к тому оркестр оратория.
Дон Тико согласился с энтузиазмом. Прежде всего, сказал он, потому что он всегда питал антифашистские чувства. Кроме того, перешептывались оркестранты, потому что вот уже год он заставлял всех учить траурные марши, надо же было хоть когда-нибудь их обкатать на публике. А к тому же, добавляли злоязыкие поселяне, хочет загладить историю с исполнением «Юного фашиста».
С «Юным фашистом» («Джовинецца») история случилась так. Много месяцев назад, до того как появились партизаны, оркестр дона Тико возвращался с какого-то незапамятного официального концерта и повстречал патруль Черных Бригад. «Сыграйте «Юного фашиста», святой отец», – распорядился капитан, поигрывая пальцами по прикладу автомата. Что делать, как любили говаривать классики? Дон Тико сказал: «Ребята, тут нам нет резона, остаться бы живу». Он задал темп своей палочкой, и отвратительные нестройные вопли труб и барабанов огласили окрестности ***, и бродячий цирк пересек *** из конца в конец, изрыгая такую какофонию, которая лишь от полного отчаяния могла быть принята за «Юного фашиста». Позор на детские музыкантские головы. За то, что поступились принципами, говаривал впоследствии дон Тико. Но в основном за то, что играли гадчее некуда. Слова священнослужителя и вдобавок антифашиста. Это правда, искусство действительно не прощает.
Якопо тогда не было. У него был тонзиллит. Были только Аннибале Канталамесса и Пио Бо, и, разумеется, их весомый вклад сыграл решающую роль в падении фашистского режима. Но для Бельбо проблема состояла в другом, во всяком случае в период, когда он писал эти строки. Ему опять не случился повод узнать, хватило ли бы у него духу сказать «нет». Я думаю, именно поэтому Бельбо нашел свою смерть на маятнике Фуко.
Ну, в общем, похороны были назначены на воскресенье. На церковной площади собрались все: Терци с военными, дядя Карло и местная административно-интеллигентская прослойка с медалями за прошлую войну. Уже не имело значения, кто из них был фашистом, а кто не был. Речь шла о долге памяти героям. Служители церкви, районный духовой оркестр в темных костюмах, катафалки, лошади под черными чепраками и повсюду белый, серебряный, черный цвета. Возница был наряжен наполеоновским маршалом, в треуголке, пелерине и громадном плаще той же расцветки, что убранство лошадей. И тут же был оркестр оратория, фуражки, куртки хаки и синие штаны, он шел сияя медью, чернея деревом и рассыпая искры от тарелок и барабанов.
От *** до Сан-Давиде пять или шесть километров, все извивами да в гору. Дорога, которую гуляющие пенсионеры проходили за воскресенье: партия в шары, несколько фляжек вина, привал окончен, еще километр, еще винишка, еще сыграем – и так вплоть до самой церкви на вершине горы.
