Несколько километров в гору – не так уж страшно для того, кто присаживается отдохнуть в тенечке, может быть, даже вполне осуществимо прошагать этот путь в колонне по два, оружие на плечо, глядя перед собою, вдыхая свежайший воздух ранней весны. Но попробуйте идти в гору, дуя в трубу: мускулы щек затвердевают, пот ручьями катится по лицу, дыхания не хватает. Районный духовой оркестр был к этому приучен всей жизнью, но для мальчишек из команды дона Тико это было огромное испытание. Они выдержали по-геройски, дон Тико бороздил палочкой воздух, кларины причитали, саксофоны завывали, баритоны и трубы захлебывались в агонии. Так они одолели весь путь до самой деревни, до подножия погоста. С полдороги Аннибале Канталамесса и Пио Бо только притворялись, будто что-то играют, но Якопо свято блюл свою функцию пастушеской овчарки под благословляющим оком дона Тико. В дуэли с районным духовым оркестром они не спасовали, и это подтвердили и Терци, и другие командующие бригадами: спасибо, ребята, вы просто большие молодцы.
Командир с синим платком на шее и с радугой нашивок за две мировые войны сказал тогда: – Святой отец, ребята свое отдудели, отправим их в деревню. Под конец поднимайтесь к погосту. Дадим вам грузовик, он всех развезет по домам.
Тут все набились в остерию, и музыканты из духового оркестра, заматерелые на сотне процессий, без зазрения назаказывали себе немереные порции почек и красного вина. Застолье обещало растянуться до вечера. Мальчики дона Тико, со своей стороны, столпились около стойки, где хозяин разливал колотый сладкий лед, зеленый, как химический опыт. Лед с размаху проваливался в горло, отчего ломило посередине лба, как при синусите.
Наглотавшись, вся компания потянулась наверх на кладбище, где ждал грузовичок. Шумно влезали в кузов, и уже все были в машине, стояли прижавшись друг к другу, толкаясь инструментами, когда на паперть кладбища вышел тот же самый командир и крикнул: – Святой отец, для церемонии финала нам нужна труба, для торжественного отбоя. Это всего пять минут.
– Труба, – негромко, профессионально скомандовал дон Тико. Но недостойный обладатель привилегии, к тому времени уже изошедший ядовито-сахарным потом и целиком нацеленный на домашний обед, жалкий мужлан, нечувствительный к обаянию прекрасного, к идеям и к солидарности идей, начал гнусить, что уже поздно, что его обещали отвезти к маме, что у него уже кончилась слюна и так далее и в подобном духе, вгоняя в краску дона Тико, которому было совестно перед командиром.
В эту минуту Якопо, увидев как воочию в полуденном мареве пленительный образ Цецилии, сказал: – Если он мне даст трубу, я пойду.
Признательность в сияющем взгляде дона Тико, потное облегчение гадостного трубоносца. Обмен инструментами, как при смене караула.
И Якопо поднялся по ступеням кладбища, ведомый психопомпом с нашивками за Аддис-Абебу. Все вокруг ослепляло белизной: раскаленная на солнце стена, гробницы, цветущий кустарник живой изгороди, риза завершающего обряд священника. Коричневели только фотографии в кружочках на надгробных крестах. И выделялись цвета знамен, окружавших две вырытые могилы.
– Парень, – сказал командир. – Ты становись тут, со мною рядом, и по команде играй «смирно». Потом по команде играй «отбой». Все понял?
Понял-то все. Только Якопо до тех пор ни разу в жизни не играл «смирно» и не играл «отбоя».
Он держал трубу, прижав ее правым локтем, прижимая к ребрам, раструбом немножко вниз, как держат карабины, и ждал сигнала, подбородок вверх, живот втянут, грудь выдвинута вперед.
Терци кончал свою неяркую речь, состоявшую из коротких фраз. Якопо думал: когда надо будет играть, я подниму глаза к небу, и солнце выслепит глаза. Но так умирают трубачи. И поскольку смерть дается нам только однажды, имеет смысл умереть хорошо.
Потом командир прошептал ему: «Давай» – и начал набирать в грудь воздуху для «Смии…». А Якопо не знал, как играется «смирно».
Мелодическая структура, вероятно, должна была быть другая. В тот момент из Якопо вылилось что-то вроде «до-ми-соль-до». Но заскорузлых сыновей войны, по-видимому, это удовлетворило. В последнее «до» он вошел, наново захвативши воздух, так чтобы мочь продержать его как можно дольше, чтобы дать этому «до» возможность – как написано у Бельбо – долететь до самого солнца.
Партизаны замерли по стойке «смирно». Замерли как умерли, мертвее мертвых.
Двигались только гробокопатели. Слышен был шорох опускаемых в ямы канатов, шуршание обратного их выматывания, концы хлестнули по гробам. Это был до такой степени слабый шелест, что он напоминал трепетанье луча на поверхности сферы, нужное лишь для того, чтобы подчеркнуть, что на уровне Сфер ничто не изменяется никогда.
