Потом с рывкообразным притопом была выполнена команда «на пле-чо!». Пресвитер произнес последние молитвы, кропя усопших. Командиры приблизились к открытым могилам и каждый бросил туда горсть земли. В ту минуту неожиданная команда разорвала тишину очередями в воздух, тарах-та-тах, и ошарашенные птицы ринулись ввысь с зацветающих дерев. Но и это не стало движеньем. Это все еще было как если бы то же остановленное мгновение увиделось из нескольких различных точек, а видеть мгновение всегда – означает не видеть его, в то время как проходит время.
Поэтому Якопо оставался бездвижен. Даже гильзы, катавшиеся вокруг его ботинок, не имели значенья. И трубу он не опустил, не взял под мышку, а продолжал держать у рта, держал на клапанах пальцы, вытянувшись по «смирно», устремивши по диагонали раструб в поднебесье. Труба продолжала звучать.
Его длиннейшая финальная нота так и не прервалась. Неощутимая для посторонних, из раструба вылетала эта нота, как легчайший ветерок, эта воздушная струйка, которую он непрерывно направлял в отверстие вдува, держа язык меж полуоткрытых губ, но не припадая к латунной присоске. Инструмент он стремил в вышину, но не опирал на лицо, а удерживал одним лишь только напряжением локтей и предплечий.
Якопо из-за того продолжал испускать эту иллюзию ноты, что ему явно чувствовалось: в эту минуту он удерживает нить, приковавшую солнце. Светило прекратило свой бег, зависло в бесконечном полудне, который мог продолжаться и вечность. Все зависело от него. Стоило ему оборвать контакт, выпустить нитку, и солнце отскочило бы прочь, как мячик, а вместе с ним отлетели бы и день, и событие этого дня, и это действо, не делящееся на фазы, эта последовательность без «доселе» и «после», протекавшая неподвижно лишь потому, что подобное ее состояние находилось в его распоряжении желать и мочь.
Если бы он перестал выдувать зачин новой ноты, раздался бы звук разрыва, гораздо более страшный, нежели очереди, которые ошарашили слух Бельбо. Все часы пошли бы тарахтеть снова, содрогаясь в тахикардии.
Якопо вожделел всей душою, чтобы командир никогда не скомандовал «отставить». Я могу и отказаться, убеждал он себя, и тогда все продолжится навеки, так что надо держать дыхание, покуда это так.
Думаю, что он вошел в то состояние оглушенности и головокружения, которое охватывает ныряльщика, желающего продержаться на глубине и продлить инерционное движение, которое в конечном итоге утягивает его на дно. До такой степени, что строки, читаемые мною в тетради, передавая его тогдашнее ощущение, перебиваются астматическим иком, разрываются многоточиями, ковыляют через зияния. Но ясно чувствуется, что в эту минуту – нет, он не говорит этого, но это вполне очевидно, – в эту минуту он обладал Цецилией.
Дело в том, что Якопо Бельбо тогда не мог сознавать – не сознавал он и после, пиша о самом себе несознающем, – что в то мгновение он окончательно и на всю жизнь отпраздновал все свои алхимические браки. С Цецилией, с Лоренцей, с Софией. С землею и с небом. Единственный, может быть, среди всех смертных он совершил во всей полноте Великую Дею.
Никто не говорил еще ему тогда, что Грааль является чашей, но является и копием. Что труба, подъятая как кубок, в то же время составляет собой оружие, орудие сладострастнейшего господства, устремленное в небеса и привязывающее Землю к Мистическому Полюсу, Землю к единственной твердой точке, которую мироздание когда бы то ни было имело: к точке, которую сотворил он сам, на эту бесконечную минуту, своим дуновением.
Диоталлеви еще не рассказал ему тогда, что можно пребывать в Йесоде, в сефире Основания, в замке сочетания вышней арки, выгнутой луком, чтобы посылать стрелы в меру Мальхута, который есть цель Йесода. Йесод – капля, упавшая со стрелы, которая порождает дерево и плод. Это anima mundi[111], в ней мужественная сила, размножаясь, связывает между собою все состояния вещества.
Уметь свивать этот Пояс Венеры означает уметь исправлять ошибку Демиурга.
Как можно прожить всю жизнь, отыскивая Оказию и не замечая, что решающий момент, тот, который оправдывает рождение и гибель, был тобой уже прожит? Он не вернется, но он сбылся, неотвратимо, полно, блистательно, благородно, как любое откровение.
В этот день Якопо Бельбо глядел в глаза Истине. Единственной, которая в его жизни была ему явлена, ибо истина, которую он воспринял, это что истина быстролетна (все, что идет за ней – комментарий). Именно поэтому он порывался укротить нетерпение времени.
Тогда он этого еще не понимал, конечно. И не понимал ни когда писал об этом, ни когда решил об этом больше не писать.
Я понял это сегодня вечером: необходимо, чтобы автор умер, для того чтобы читатель открыл для себя истину.
