Погруженный в свои мысли, император шагал пешком, заложив руки за спину; свита и адъютанты следовали за ним в отдалении. В одном из окошек богадельни мерцал огонек; Наполеон велел подать свою шкатулку, зашел внутрь и отдал все деньги оторопевшим монахиням: это для раненых, сестры, позаботьтесь о них! За улицей, на которой стояла церковь, оказался деревянный мост через реку Об; там император снова остановился. Подумал, перешел на ту сторону, приказал пробить бойницы в стенах двух домов, расположенных по обоим концам моста, посадить к ним полсотни стрелков и приготовить фашины. После этого, наконец, сел в седло и ускакал, растворившись в потемках.
…Мост пылал: завидев мчавшихся галопом казаков, французы подожгли фашины. Кавалерия успела переправиться, все корпуса в полном порядке отступали к Труа. У опушки леса, подбиравшегося к самой дороге, выстроился расстрельный взвод. Офицер махнул саблей, грянул залп, и Йозеф Дичин повалился на рыжую землю, припорошенную быстро тающим снегом.
Ночь Коцебу провел без сна, размышляя о том, что ему делать. Разворошил постель, но не лёг — сидел на стуле, курил, глядя в окно, дожидался рассвета.
За окном был уже не садик с кустами жимолости, сливой и вишней, гладкие стволы которых так любил гладить Мориц, а маленький немощеный двор, упиравшийся в дряхлый фахверковый дом с маленькими окнами и островерхой крышей. В начале января русских пленных перевели из Суассона в Дре — городок в восьмидесяти верстах за Парижем, где обычно останавливались каторжники на пути к нормандским верфям. Товарищи Морица радовались этой перемене, а он был как громом поражен: покинуть Летьеров, заменивших ему семью! Снова отправляться в неизвестность! Женщины наплакали целое море слез и, к счастью, спали, когда за Морицем пришли в пять часов утра. Доктор сам сварил ему кофе и проводил до почтовой кареты, в которой Коцебу вместе с полковником Ганом и генералом Тучковым отправился к месту нового назначения через Париж; прочих пленных везли на телегах другою дорогой. В столице Мориц повел своих спутников к господину Бертолле, который приютил их на два дня. Так посоветовал доктор Летьер, однако Мориц не был уверен, что поступает правильно: не навлечет ли он на невинного человека беду? Но Бертолле как будто обрадовался гостям и держал себя с ними свободно. За минувшую осень настроения в народе сильно изменились: императора ругали в открытую, на стенах домов и даже на воротах Тюильри расклеивали обличительные памфлеты. Из газет ничего узнать было нельзя, но слухи ходили самые тревожные: союзные армии уже перешли границы, в провинции бунты… Из Парижа троица отправилась в Версаль (Тучков пожелал осмотреть Большой и Малый Трианон) и остановилась там в гостинице, устроенной в бывшем особняке герцогини де Лавальер. И там русских тоже приняли радушно: хозяин оказался роялистом, не жалевшим хлестких слов для узурпатора. В результате почтовая линейка привезла их в Дре на день позже, чем туда прибыли остальные — офицеры и унтеры. Многих нижних чинов, которые разбрелись по виноградникам, нанявшись на работу, так и не смогли отыскать. Крестьяне отнекивались: никого не видели, ничего не знаем, — а потом тайком сжигали на заднем дворе истрепанные, полинялые мундиры своих батраков, которые теперь ходили в синих блузах, штанах до колен и деревянных башмаках.
Дре оказался меньше, грязнее и беднее Суассона, зато жители его вели себя дружелюбней. Старшие офицеры из пленных получили квартиру за небольшую плату, остальных поселили в казармах. Жалели только о капитане де Класи: одноглазый жандармский лейтенант Отгон (грубый пьяница, исполнявший должность коменданта) донимал русских своими придирками. Уже через неделю после их прибытия он посадил под арест две дюжины пленных за "дурное поведение"; появляться на улице после девяти вечера было нельзя. Справедливости ради надо сказать, что русские, почувствовав ослабшую узду, в самом деле дали себе волю: наделали долгов, отказывались платить за жилье. Один поручик, живший на частной квартире, даже пробрался ночью в постель к хозяйской дочке; два подпоручика, посаженных на гауптвахту, грозили караульному ножом, если тот сейчас же не принесет им водки. Обязательство не отходить далеко от города никто не соблюдал, что и понятно: весь Дре можно было пройти из конца в конец за полчаса, и комендант опасался, что пленные, хорошо говорившие по-французски, начнут смущать крестьян или вступят в сношения с шайками дезертиров. Когда три поляка, плененные в прошлом году, подали прошение о вступлении во французскую армию, подозрительный Отгон отказал им. Действительно ли они замыслили предательство или то была уловка с целью раздобыть оружие, так и осталось неизвестным, потому что русские и немцы тотчас отгородились от поляков стеной молчания.
