— Нам смотры устраивают трижды в день, о вашей отлучке уже донесли в Париж, — выговорил доктор, отирая лицо носовым платком.
Мориц остолбенел. Как же так получилось? Они же договорились с генералом Тучковым… Доктор Кун взял его под руку, собираясь рассказать все по порядку.
В самый вечер отъезда Коцебу генерал возвращайся домой от префекта, к которому его пригласили в гости; было уже одиннадцать, его остановил караул, задержал и, несмотря на возмущенные протесты, отвел на гауптвахту. Утром префект прислал генералу пропуск вместе со своими извинениями, но в Тучкова словно бес вселился: пропуск он разорвал, а обрывки отослал обратно, присовокупив к ним письмо к военному министру: император Наполеон возвратил ему шпагу на поле сражения и разрешил избрать себе место пребывания во Франции по своему соизволению; он согласился переехать в Дре от нежелания разлучить свою судьбу с судьбою несчастных товарищей, однако теперь требует перевести его в другой город. Префект этим оскорбился и предоставил коменданту делать с пленными все, что ему заблагорассудится. Тогда-то и обнаружилось отсутствие Коцебу. Тучков и Ган ручались своею свободой, что штабс-капитан приедет на пятый день, но Оттон не желал ничего слушать…
— Я немедленно иду к нему! — перебил доктора Мориц.
Разговор у коменданта вышел непродолжительным, но неприятным и односторонним. Коцебу выслушал все грубости в свой адрес, не унизившись до оправданий и просьб о снисхождении. Отгон послал за жандармами, в четверть часа заложили коляску. Садясь в нее, Мориц думал лишь о том, сколько времени он сможет продержаться без еды, пока не попросит у кого-нибудь в долг, ведь у него нет ни копейки…
— Лови!
Таберланд метко бросил кошелек — прямо на колени Морицу, который быстрым движением спрятал его в карман. Жандарм направил своего коня на тротуар, заставив Таберланда вжаться в стену; Коцебу обернулся, крикнул: "Спасибо, друг!"
Вечером его привезли в Версаль и отвели в тюрьму.
Дом был великолепен — городской особняк местного вельможи, захваченный после Революции пронырливым купцом. Большие ворота, увитые диким виноградом; просторный двор, где смогут разъехаться два экипажа; декоративные кусты и глициния, под которой притаилась обнаженная Венера, целомудренно прикрывшись плетью плюща; высокие окна, изящное крыльцо, витая лестница на второй этаж… Флоре по-хозяйски шел впереди, приглашая Коленкура следовать за собой. Давая на ходу пояснения о количестве комнат, спален, гостиных, он чуть не наткнулся на даму в черном бархатном платье, стоявшую наверху лестницы с решительным видом.
— Мадам Этьен, хозяйка дома, — сказал Флоре таким тоном, словно указывал на какую-нибудь деталь интерьера.
— Добрый день, мадам, — поклонился Коленкур. — Мне очень приятно.
— А мне нет! — резко ответила она, глядя сверху вниз на министра и его свиту, заполонившую всю лестницу. — "Какая честь для вас! Принимать в своем доме конгресс посланцев величайших держав, стремящихся к заключению мира!" — Она по-шутовски жестикулировала, передразнивая чьи-то слова. — Нет, сударь, никакая это не честь! Это позор! Говорить о мире сейчас! Здесь! Когда кругом иноземные солдаты! Почему вы не сражаетесь с ними? Все эти ваши… — она обвела коротким жестом кресты и звезды на груди Коленкура, — ничего не значат, раз вы сидите здесь с этими… шаркунами и делаете то, что вам прикажут!
Ее полная грудь вздымалась от волнения, передавшегося Коленкуру; каждый упрек булавкой вонзался в его сердце, заставляя все тело покрываться мурашками.
— Сударыня! — заговорил он, стараясь сделать свой голос и взгляд как можно более искренними. — Вы знаете жизнь и наверняка не раз стояли перед выбором. Согласитесь, что порою лучшее для нас — это меньшее из двух зол. Я понимаю ваши чувства и, поверьте мне, разделяю их всей душой, но
Она снова смерила его сердитым взглядом, но по ее глазам было видно, что его доводы подействовали.
— Я покажу вам дом, — сказала хозяйка, дав понять австрийцу, что в его услугах более не нуждаются.
Коленкур снова встретился с ним за обедом: пока не приехали остальные, советник императора Франца, высланный в Шатильон квартирмейстером, оставался его единственным собеседником. Арман поблагодарил его за выбор; дом Этьена был самым лучшим в городе. Уступал он разве что родовому замку Мармона, но о том, чтобы проводить конгресс там, не могло быть и речи. Замок стоял у Парижских ворот, собраться там — словно указать союзникам дорогу на столицу, а кроме того — осквернить священные воспоминания. Бонапарт побывал там трижды, пользуясь гостеприимством своего адъютанта, в последний раз — в пятом году, направляясь в Милан за итальянской короной…
