Франция должна вернуться в свои природные границы, отказавшись от завоеваний Революции, то есть Бельгии и левобережья Рейна. Это требование было изложено со множеством географических подробностей, и по каждому пункту устраивали голосование. Коленкур знал, что Наполеон никогда на это не согласится, хуже того: у него возникло подозрение, что даже если он на все ответит "да", ему тотчас предъявят новые требования. Их шестеро, а он один. Главное решение уже принято, у Франции спрашивают согласия на то, чтобы овладеть ею, только потому, что она еще держит в руке кинжал, но стоит ей его выронить… В тот вечер обедом угощал граф Стадион. На "десерт" прибыл курьер с депешами: войска союзников вошли в Труа, Наполеон отступил к Ножану.
Заседания шли по накатанной колее, свернуть с которой было невозможно. В перерывах австрийцы избегали встреч с французами, а прижатые к стенке, отделывались вздохами — возможно, притворными. Обед у лорда Абердина прошел довольно весело, но наутро курьер доставил письмо, от которого у Коленкура потемнело в глазах: конгресс временно прекращает работу по требованию царя. Он бросился за разъяснениями — австрийцы, пруссаки, англичане лишь разводили руками: они сами изумлены. Возможно, причиной отсрочки послужил их отказ именовать в декларации императора Наполеона "главой французского правительства", как того требовали русские… Герцог Виченцский доказывал с пеной у рта, что после такого внезапного, ничем не оправданного разрыва союзники уже никогда не смогут возложить на Францию ответственность за продолжение войны, — ему внимали с каменным молчанием. По иронии судьбы обед в тот вечер давал граф Разумовский.
Вместо бургундского в бокалах пенилось шампанское. Колбаски из Труа, сырая ветчина из Арденн, форель, приправленная соусом с реймсской горчицей, сыр лангр и бри, мороженое с песочным печеньем — каждое блюдо было намеком. Коленкур едва прикоснулся к еде, а вернувшись домой, засел за письмо к императору: "Если спасение единственно в оружии, прошу Ваше Величество причислить меня к тем, кто почтет за счастье умереть за своего государя".
"Ныне я желаю только мира; вдали от Вас я чувствую себя настолько беспомощной и печальной, что все мои желания сводятся лишь к этому". Отложив письмо, Наполеон с силой потер лицо руками. Бедная Луиза! Кроткая, послушная девочка; она привыкла делать то, что ей велели старшие. Она умеет любить и верна тому, кого любит, но ей внушили воспитанием, что долг превыше любви… Император позвал секретаря и стал диктовать письмо к Жозефу:
Ложи были сложены штабелями; Волконский взял одну, взвесил в руках. Ореховая, легкая, сухая — не то что у нас: едва срубят в лесу, как тотчас отдают для отделки ружья. Льежские оружейники известны на всю Европу… Надо будет объявить по полкам, чтобы солдаты набрали этих лож себе.
— Ваше превосходительство! Тут еще… извольте пойти со мной, я покажу.
Ординарец вывел Волконского к заснеженному берегу Мааса, по которому плыли тонкие прозрачные льдины. Миновав несколько барж, накрытых брезентом, он указал на причаленные к берегу плоты, сбитые из дубовых бревен. Плотов было много, длинная лента загибалась, следуя извиву реки; по бревнам бегали шустрые краснощекие мальчишки, радуясь, что сегодня не нужно идти на работу. Перехватив задумчиво-оценивающий взгляд генерала, ординарец воодушевился и потащил его вверх по береговому склону, пригибаясь под резким холодным ветром. Запыхавшись, они вышли к загону, в котором с блеяньем топтались сотни две чистокровных испанских мериносов.
— Жалко бросать… Кто-то их заберет…
