Перед тем как покинуть Суассон, император распорядился снести жилые дома близ крепостной стены и заложить фугас под каменный мост, чтобы взорвать его, когда сюда вернутся русские.
Бордо напоминал разворошенный муравейник: по пересохшему рву и подъездным аллеям к городу пробирались телеги и повозки, нагруженные крестьянским скарбом, в то время как экипажи и кареты горожан стремились покинуть его вслед за префектом и начальником гарнизона: сюда идут англичане! Их несколько тысяч! Они везут в своем обозе куклу, изображающую Людовика XVIII!.. Исход продолжался двое суток, пока утром двенадцатого марта навстречу англичанам не выехал кортеж из нескольких фиакров, набитых городскими чиновниками. На башне Св. Михаила взвился белый флаг.
Солдаты маршировали по дороге, по обе стороны от которой валили толпы крестьян с белыми кокардами на шляпах. Мэр Бордо снял с себя трехцветную ленту и бант ордена Почетного легиона, перекинул через плечо заранее припасенный белый шарф и пришпорил коня.
— Приветствуем ваше высокопревосходительство в городе его величества, нашего короля и вашего союзника! — обратился он к маршалу Бересфорду. — Слава Людовику XVIII!
— Да здравствует король! — подхватили помощники мэра, срывая с себя алые банты.
Кортеж повернул обратно к Ратуше. Англичане удивленно смотрели по сторонам на радостные лица, на машущие белыми платками руки — они не ожидали такого приема от французов, с которыми ожесточенно сражались всего две недели тому назад. Маршал чувствовал себя неловко: давая ему наставления, герцог Веллингтон особо подчеркнул, что во время своего похода он не должен выражать никакой поддержки Бурбонам; цель англичан, испанцев и португальцев состоит не в том, чтобы заменить "бич народов" "отцом народа"; Наполеон все еще император и может обрушить свой гнев на тех, кто ему изменил. Однако мэр, похоже, уже ничего не боялся. После полудня он отправился по мосту через Гаронну встречать герцога Ангулемского — старшего сына графа д'Артуа. Принцу с трудом прокладывали дорогу сквозь ликующую толпу, явившуюся полюбоваться его бурбонским профилем; немолчные приветственные крики сливались со звоном колоколов.
Ликовало, впрочем, одно простонародье. Люди, обладавшие средствами, весом в обществе и собственным мнением, благоразумно сидели по домам, если не успели покинуть их накануне. Начиная со следующего дня мэр начал принимать прошения об отставке: большинство его помощников и одиннадцать полицейских комиссаров вдруг захворали или были срочно вызваны по делам в другие города. Освободившиеся должности распределяли среди "Рыцарей веры", наконец-то вышедших из подполья.
Никто в Льеже не мог сказать графу де Буйе, куда подевался кронпринц. Уехал третьего дня, когда вернется — неизвестно. Шведские офицеры говорили это, глядя посланцу Бурбонов прямо в глаза, но в их взгляде читалась неприкрытая неприязнь, поэтому он осторожно расспросил представителей союзных держав, находившихся при главной квартире. Пруссак обмолвился, что Бернадот уехал в Шомон, хотя его туда не приглашали.
Что делать? Нынешнее поручение графа не терпело отлагательств: его величество снабдил его собственноручным письмом к кронпринцу, в котором просил перейти от слов к действиям. Решившись, Буйе сел в почтовый экипаж и помчался по Люксембургскому тракту.
…Червячок сомнения упорно грыз сердце Бернадота, постепенно увеличиваясь в размерах. Теперь он присосался еще и к желудку, нетерпеливо пиная хвостом печень. "Тебя используют, — переводил мозг эти сигналы, облекая их в безыскусные мысли. — На европейской доске разыгрывается шахматная партия, но ты — не игрок, ты — фигура, которой пожертвуют".
