Шварценберг, бывший австрийский посланник в Париже, вернулся в свой прежний дом на улице Монблан, прусский король расположился в особняке Евгения де Богарне, царь намеревался занять Елисейский дворец, но по дороге туда его остановили: растерянный и напуганный чиновник несвязно объяснял, что во дворце, по некоторым признакам, может быть заложена бомба, не угодно ли его величеству воспользоваться гостеприимством князя Беневентского — господина де Талейрана?
Талейран постарел, но не утратил ни своего обаяния, ни проницательного взгляда, ни густоты волос (что с досадой отметил про себя Александр).
— Ваше величество, возможно, одержали сейчас величайшую свою победу, превратив дом дипломата в храм мира, — приветствовал он своего гостя.
К семи часам вечера в новый храм съехались Фридрих Вильгельм, Шварценберг, принц Лихтенштейн, граф Нессельроде, Поццо ди Борго и друзья Талейрана, которых он прочил в новое правительство: барон Луи, генерал Дес-соль, аббат де Прадт. Шторы на окнах задернули, в камине уютно горел огонь, перемигиваясь с канделябрами, гости расположились в удобных креслах.
— Вы знаете, господа: не я начал эту войну, — сказал Александр, когда вступительная болтовня закончилась и стало можно перейти к делу. — У нас есть только два неприятеля: Наполеон и любой враг свободы французов. Так нужно ли заключить мир с Наполеоном, провозгласить регентство Марии-Луизы или восстановить на троне Бурбонов?
Все молчали. Выждав из приличия несколько секунд, Талейран подал голос:
— Сир, выбирать можно только из двух вещей: либо Бонапарт, либо Людовик XVIII. Все, что не есть Бонапарт или Людовик XVIII, — просто интриги.
— Офицеры, унтер-офицеры и солдаты старой гвардии! — Стоя наверху крыльца-подковы, Наполеон напрягал голос, глядя на пестрое расплывчатое пятно, затопившее двор перед дворцом Фонтенбло. — Неприятель обогнал нас на три перехода и вошел в Париж. Я передал императору Александру предложение мира, купленного ценой великих жертв: Франция вернется в свои прежние границы, отказавшись от завоеваний и утратив все, что мы приобрели со времен Революции. Он не только отказался, он сделал хуже! По его коварному наущению люди, которым я сохранил жизнь, которых я осыпал благодеяниями, — он дозволяет им носить белую кокарду и скоро заменит ею нашу национальную!
Сине-бело-красное пятно заколыхалось, издавая ропот возмущения. Наполеон набрал в грудь побольше воздуха.
— Через несколько дней я пойду на Париж. Я рассчитываю на вас! Я прав или нет?
Пятно заходило ходуном, выбрасывая сине-черные протуберанцы под крики: "Да, на Париж! Слава императору!"
— Мы пойдем и докажем им, что французская нация — хозяйка в своем доме! Она часто хозяйничала у других, но здесь останется хозяйкой навсегда! Она способна отстоять свою кокарду, свою независимость и неделимость своей территории! Ступайте и поговорите об этом с солдатами.
Пятно зашевелилось, утекая в ворота.
— Армия не пойдет на Париж, — раздался голос за плечом у императора. — Она устала и понесла большие потери.
Наполеон резко обернулся. Маршал Ней смотрел на него сверху вниз; его лицо тоже расплывалось, но не настолько, чтобы не разглядеть хмурой складки между бровями.
— Армия подчинится мне! — прошипел Наполеон.
— Она подчинится своим командирам! — возразил ему Ней, не отводя своих глаз.
— Вот чего вы добились, не слушая советов друзей, когда они побуждали вас к миру, — проскрипел маршал Лефевр.
Когда двор замка наполнился топотом ног и загудел от голосов, Коцебу сразу понял: это за ним. Дрожь пробежала по всему телу. "К русскому! К русскому!" — слышалось теперь отчетливо. У Морица подкосились ноги и зазвенело в ушах, он сел на койку, застегивая мундир непослушными пальцами. Хотя зачем он это делает? Расстреливают в рубашке.
Несколько дней назад к нему пришел адъютант коменданта и крикнул "Встать!" таким гневным голосом, что Мориц повиновался ему беспрекословно, думая, что его сейчас поведут на вал. Но в его камере всего лишь произвели обыск, забрав и опечатав все бумаги. "Вы сын статского советника Коцебу? Почему ваш отец пишет против императора?" Мориц молчал, не в силах собрать разбежавшиеся мысли; адъютант приказал удвоить караул. С тех пор Мориц ждал каждый день, что за ним придут. Он даже представлял себе, как встанет не торопясь, скажет с невозмутимым видом: "Я готов", выйдет в коридор спокойной уверенной поступью… И вот этот миг настал, а у него дрожат руки.
— Vive le roi![58] — крикнули во дворе, и тотчас грянуло несколько выстрелов.
Мориц вздрогнул. В замке на двери поворачивался ключ; Коцебу вскочил и прижался спиной к стене. Дверь распахнулась, комната в одну минуту наполнилась радостно гомонившими людьми — мужчинами и женщинами.
— Vous êtes libre! — кричали они. — Vive le roi! Vive l'empereur Alexandre![59]
Голова шла кругом, язык отнялся. Мориц беспомощно озирался вокруг, ничего не понимая. Потом в мозгу вспыхнула молния, все встало на свои места.
— Vive le roi! — закричал он, как ненормальный. — Vive le roi!
