Его вынесли из камеры на руках, он обнимался и целовался с незнакомыми людьми. Все вместе пошли освобождать других узников, которых было еще одиннадцать: голландский полковник, три прусских капитана, вестфальский барон, а остальные французы. Комендант шел впереди с белым флагом и кричал: "Vive le roi!"
В Париже Бернадот провел две недели, почти ни с кем не видаясь. Бывшие друзья сторонились его. Жена Лефевра отказалась его принять и еще крикнула через дверь: "Пошел вон, предатель!" Правда, к нему заходил генерал Лафайет. Увидав его карточку на подносе, Бернадот хотел бежать за ним следом, но передумал: о чем бы они стали говорить? В последнюю их встречу, перед отъездом Жан-Батиста в Швецию, Лафайет, тихо живший помещиком, сказал: "Представьте себе, что нас нынешних — Бонапарта, вас и меня — перенесли бы каким-то чудом в 1791 год на Вандомскую площадь и поставили рядом с нами тогдашними. Вот бы мы все удивились!" Нет, все кончено, мосты сожжены. Он — шведский кронпринц Карл Юхан, пришедший в Париж вместе с армией завоевателей.
Которые называют себя освободителями! Но все эти красивые слова об избавлении от ига, о восстановлении справедливости, о приверженности идеалам — только обертка, скрывающая истинные намерения, овечья личина на волчьей морде! По какому праву они свергают и возводят на трон династии? Разве это не узурпация полномочий? А как же волеизъявление нации?
Александр терпеливо выслушал его и стал убаюкивать ласковыми речами. Он обещал лично проследить за тем, чтобы переход Норвегии под власть Швеции был признан и гарантирован всеми союзниками, а еще предоставить в распоряжение Бернадота шестьдесят тысяч солдат, до сих пор осаждавших Гамбург. Что же касается Франции, тут уж поделать ничего нельзя, теперь все сводится к частным интересам.
В Брюсселе Бернадот хотя бы не ловил на себе враждебных взглядов, когда ехал верхом по улицам. Несколько пленных французских генералов, попросивших о встрече, разразились филиппиками против Наполеона, только старик Дюлор молчал, глядя себе под ноги. Кронпринц слушал в полнейшем молчании, не поощряя и не прерывая.
— Ступайте, господа, о вас позаботятся до размена пленных, — сказал он, когда они закончили. И повернулся к Дюлору: — А вам, генерал, я возвращаю свободу. Примите мой кошелек, он покроет ваши дорожные расходы. Сочтемся позже. Прощайте.
Разберет ли она его каракули? Да, она всегда понимала его. Бедняжка Луиза! Когда ее заставили переехать из Блуа в Орлеан и отобрали его подарки, она стала кашлять кровью, горя в лихорадке. Это нервное. Отец сумеет ее успокоить, она всегда питала к нему доверие. Жаль, что ее сделали герцогиней Пармской; лучше бы в ее владение передали Тоскану, соседнюю с Эльбой. Но ничего, она поправится и приедет. Хотя если бы им позволили проститься… Она ведь сейчас в Рамбуйе — каких-нибудь пятнадцать лье… Кто знает, когда им суждено увидеться…
В кабинет по очереди входили комиссары союзных держав, которым предстояло сопровождать императора: граф Павел Шувалов, граф фон Вальдбург, полковник Кэмпбелл, генерал Коллер… Наполеон еще не закончил разговаривать с австрийцем, когда в дверь постучали. Полковник де Бюсси объявил от имени генерала Бертрана, что императорская карета подана.
— Гофмаршал знает меня первый день? — вскипел Наполеон. — С каких это пор я должен подстраиваться под его часы? Уеду, когда пожелаю; может быть, и вовсе останусь!
Коллер замялся, прежде чем уйти (два дня назад император уже отложил свой отъезд), однако ничего не сказал. Все ждали в приемной. Из кабинета вышел генерал Флао. Потом д'Орнано. Император не показывался, хотя с ним больше никого не было. Вот и он, наконец; все тотчас расступились, встав в две шеренги и склонив голову. Часы пробили половину двенадцатого.
Во дворе Белой лошади, от крыльца до экипажей, стоявших вдоль решетки, выстроились гвардейские гренадеры в медвежьих шапках с красным султаном, за ними — курсанты Политехнического училища в черных киверах с золотым орлом и трехцветной кокардой. Они заслужили право быть здесь, до последнего снаряда стреляя из пушек у Венсенской заставы. За решеткой толпились горожане и жители окрестных поселков, сбежавшиеся посмотреть на отъезд Наполеона.
— Император! — громко объявил генерал Бертран, выйдя на крыльцо.
