Радостную дрожь императорских фанфар поддержала дробь барабанов, перешедшая в густые удары. Наполеон в зелено-красном конно-егерском мундире с золотыми эполетами и в своей неизменной шляпе, с красной лентой ордена Почетного легиона через правое плечо и со звездой ордена Железной короны на левой стороне груди, спустился по левому крылу лестницы-подковы; за ним, держа шляпы под мышкой, шли комиссары, адъютанты, министры. Генерал Пети отсалютовал, Наполеон пожал ему руку; барабаны смолкли. Разлилась безбрежная тишина.
— Солдаты моей старой гвардии, я прощаюсь с вами, — ясным голосом произнес император. — Двадцать лет я неизменно встречал вас на пути чести и славы. Вы всегда были храбрыми и верными. Даже в последнее время вы доказали это мне.
Легкий ветерок овевал усатые лица "ворчунов"; на солнце набежало легкое облачко, двор накрыло вуалью скорби.
— Союзные державы вооружили всю Европу против меня; часть армии изменила своему долгу, и сама Франция пожелала для себя иной судьбы, — продолжал Наполеон. — С вами и храбрецами, которые остались мне верны, я мог бы еще три года поддерживать гражданскую войну, но это стало бы несчастьем для Франции, а моя цель совсем иная. Будьте верны новому королю, которого избрала себе Франция; не покидайте нашей дорогой отчизны! Она слишком долго была несчастна, но с вами она преодолеет все препятствия. И не жалейте о моей судьбе; я всегда буду счастлив, зная, что вы счастливы. Я мог бы умереть, нет ничего проще, но нет, я продолжу идти по пути чести. Я буду жить ради вашей славы, я напишу о великих вещах, которые мы совершили вместе.
Коленкур поежился, вспомнив ту страшную ночь неделю назад, когда император выпил опиум. Они одни, слуга за дверью не слышит, как человек на постели давится от позывов рвоты, извиваясь в судороге, покрываясь то холодной испариной, то жарким потом, шепча последние распоряжения… "Как трудно умирать в своей постели! А на войне жизнь может оборвать любой пустяк…"
— Примите мою благодарность! Я не могу обнять вас всех, так обниму вашего командира. Подойдите, генерал!
Наполеон раскрыл объятия, генерал Пети уронил голову ему на плечо.
— Поднесите знамя!
Сняв шляпу, император преклонил колено перед потрепанным, пропахшим порохом полотнищем и прильнул к нему губами. В тишине послышались глухие рыдания.
— Драгоценный орел! Пусть эти поцелуи отзовутся в сердце всех храбрецов! — Наполеон боролся со слезами. — Прощайте, дети мои! — его голос сорвался. — Я всегда буду думать о вас, вспоминайте обо мне…
Стон пронесся по шеренгам; покрытые шрамами мужчины плакали, точно дети, потерявшие мать.
Покачиваясь в полутемной карете с опущенными шторками, Бертран не решался нарушить молчание императора, погруженного в свои мысли.
"Сир, молодая гвардия и вся французская молодежь готовы умереть за вас!" Наполеон снова видел лицо юноши-капитана, адъютанта Мортье, который прискакал ночью в Фонтенбло, чтобы объявить об измене Мармона. Да, все могло быть иначе! Они могли бы войти в Париж. Он сделал вид, будто смирился, и отрекся в пользу сына, зная, что это условие не примут, — он кое-чему научился у Меттерниха. Регентство Марии-Луизы означало бы суд над изменниками, Талейрана расстреляли бы первым, вот почему хромой дьявол так хотел залучить к себе в дом Макдональда, Нея и Коленкура, отправленных Наполеоном к царю, но они предпочли заночевать в особняке Мармона — не зная, что тот уже перекинулся на сторону врага и тайно сговорился со Шварценбергом! Мог ли Наполеон предположить, что Мармон… О, генерал Сугам тоже всполошился, когда император прислал к нему в Эссон адъютанта с приказом идти в Фонтенбло; предатели-офицеры повели шестой корпус в Нормандию, хотя солдаты горели желанием сражаться и отвоевать Париж! Солдаты чуть не растерзали своих офицеров, узнав, что их обманули, и тем пришлось искать спасения у австрийцев! Мармон примчался в Версаль, несколько часов говорил с солдатами: "Настал момент, когда война, которую вы ведете, утратила цель и смысл, вам пора на покой…" Покой! Все подлости на свете совершают и терпят ради собственного покоя…
