Простодушная Майя едва не вскрикнула от испуга: бронзовые веки Крэна дрогнули и медленно поднялись, открыв синие радужки глаз с черными зрачками, неподвижный взгляд которых, однако же, казался живым. Торс статуи тоже зашевелился, и Форнида, вытянув руку к изголовью, уложила под плечи Крэна подушку.
Последующую церемонию невозможно было назвать распутным бесстыдством или извращением. Так племя шиллуков на берегах Белого Нила замуровывает в хижине своего одряхлевшего вождя вместе с юной девственницей, обрекая обоих на смерть от голода и жажды; так карфагеняне некогда приносили детей в жертву своему бычьеглавому богу, сжигая их на костре под громкие звуки музыки, чтобы заглушить крики несчастных; так в провинции Квилакар на юге Индии царь-жрец правит двенадцать лет, после чего на виду у своих подданных отсекает себе нос, уши, губы и детородные органы, бросает их в толпу, а затем перерезает себе горло; так крестьяне в День святого Стефана охотятся на корольков, разоряя их гнезда и убивая крошечных птиц. Размалеванный шаман, беснующийся в пляске у костра, одному представляется шарлатаном и мошенником, а другому – могущественным колдуном, который владеет искусством общения с призраками и богами. Сторонний наблюдатель сочтет непристойным то, что посвященные воспримут как символическое изображение величия бессмертных богов, которые в своем милосердии снисходят к простым смертным.
Итак, на глазах у самых знатных и могущественных жителей Бекланской империи Форнида страстно целовала бронзовую статую бога, гладила его плечи, живот и сверкающие бедра, потом, лукаво рассмеявшись, перешла к откровенным ласкам из тех, что позволяют себе любовники, разжигая свое желание. Она с таким мастерством исполняла свою роль, что у Майи перехватило дух, а лоно непроизвольно увлажнилось.
Форнида нежно поглаживала бронзовые чешуйки, искусно отлитые Флейтилем, и под ее пальцами вялый зард Крэна постепенно напрягался и набухал до тех пор, пока со слабым щелчком, слышным только ей самой, не достиг нужного размера. Благая владычица уложила себе на плечи подвижно сочлененные руки бога, плотно обвила ногами его чресла, торжествующе приподнялась и, экстатически изогнувшись, мягко опустилась на него, томными восклицаниями изображая для зрителей упоительный восторг, символизирующий духовное обновление и возрождение. Ее искусство было так велико, что на протяжении всего сокровенного представления она ни разу не выпустила из себя священное естество бога.
Майя порывисто обернулась и, прильнув к Сендилю, впилась в его губы пылким поцелуем. Теперь она наконец поняла, почему Неннонира обратилась к пареньку с просьбой провести в храм невольниц; в чем бы ни заключалось преступление юноши, шерна считала, что он достоин вознаграждения, – и Майя была не прочь доставить ему удовольствие.
– Ах, Сендиль… – прошептала она, подталкивая парня в темный угол.
– Вот и славно, банзи, – невозмутимо заявила Оккула. – Я предполагала, что одной из нас придется этим заняться, но я что-то не в настроении. А ты возьми с него вдвойне – у него все равно ни мельда за душой нет.
– Ш-ш-ш, не здесь, – пробормотал Сендиль. – Одежду испачкаешь. Чуть дальше по коридору есть каморка… только времени у нас мало, так что пойдем скорее.
Оккула с Майей прошли через двор храма и заняли свое место у ворот храмового комплекса, где Дераккон со свитой по обычаю бросали в толпу горсти мелких монет. Подруги долго стояли под палящим солнцем, дожидаясь хозяина. Наконец к ним подошел тризат и снова привел на задворки храма: Сенчо, переждав толчею и жару в покоях верховного жреца, успел перекусить и теперь потребовал, чтобы невольницы помогли ему взобраться на носилки.
Обратный путь выдался нелегким для солдат-носильщиков: мало было жары и духоты, так еще и толпы мешали, – пока Сенчо прохлаждался в обществе верховного жреца, войска, выставленные с утра вдоль дороги, уже распустили, и тризату приходилось все время отгонять с пути зевак. Однако же верховный советник подремывал на подушках и особого нетерпения не выказывал, только велел Оккуле задернуть занавески носилок и оставить его в покое. Добродушный тризат, ободренный сонливостью Сенчо, поспешно протянул Майе свою накидку под предлогом того, что роскошное платье следует уберечь от пыли. Майя с радостью завернулась в предложенное одеяние – на нее и без того слишком часто заглядывались прохожие.
– Ну и как тебя отбастали? – шутливо осведомилась Оккула, взбираясь на крутой холм следом за носилками.
– Прекрасно, – отрезала Майя, раздраженная жарой и уличной пылью. – И нечего тут злорадствовать. Мне парнишку жалко стало, он там как в тюрьме томится. Истосковался по вольной жизни.
– Похоже, не он один, – с горечью заметила Оккула. – Ты прямо вся жаром изошла, будто кошка на крыше, на эту мерзкую гадину глядючи.
Майя хотела съязвить в ответ, но искоса взглянула на подругу и прикусила язык: Оккула с трудом сдерживала слезы. Майя взяла ее за руку, поцеловала ладонь:
– Прости меня, милая. Ты ее ненавидишь, да?
– Еще бы! – воскликнула Оккула. – Она моего отца убила…
